Maurice

Те, кто основывает свое поведение на том, каковы они, а не на том, какими должны быть, в конце концов обязаны отказаться от христианства.

A slow nature such as Maurice's appears insensitive, for it needs time even to feel.

He stared at the ceiling with wrinkled mouth and eyes, understanding nothing except that man has been created to feel pain and loneliness without help from heaven.

Обречена любовь. Любовь — это эмоция, при помощи которой время от времени можно получать удовольствие. Она не способна делать дело.

— Скаддер, почему ты думаешь, что любить одновременно мужчин и женщин «естественно»? Ты написал так в своем письме. Для меня это неестественно. На самом деле я пришел к мысли, что «естественно» означает любить себе подобных.

Только борьба сплетает сентиментальность и похоть в любовь

Всегда были и всегда будут люди вроде меня, и всегда они подвергались гонениям.

Жизнь оказалась тупиком с кучей навоза в конце, и он должен повернуть назад и все начать сначала. Каждого можно переделать до основания, так полагал Рисли, при условии, что тот не цепляется за прошлое. Прощайте, сердечность и красота. Они завершились кучей навоза, и должны сгинуть.

Жизнь — это скверный театр!

Здесь обитали его боги — и прежде всего Афина Паллада: если бы захотел, он мог бы вообразить ее нетронутое капище и ее статую, уловившую последний отблеск заката. Она понимала всех людей, хотя сама была девой и не имела матери.

Забыть обо всем — даже о счастье. Счастье! Случайное самоублажение — и больше ничего. Вот если бы мы не были любовниками! Тогда, Морис, и я, и ты — оба мы лежали бы спокойные и безмятежные. Мы спали бы вечным сном среди первых людей земли, что возвели себе уединенную обитель, или как тайные безвременные роды, нас бы не было, как младенцев, которые так и не увидели белого света.

Они превратились в облако пыли, вони, рева — так казалось со стороны, но воздух, который они вдыхали, был чист, а единственным шумом, который они слышали, был бодрящий свист ветра. Их ничто не беспокоило, они вырвались из людской толпы, и даже смерть, наступи она, явилась бы лишь продолжением этой погони за убегающим горизонтом.

В прошлом триместре он достиг небывалой высоты мысли, но каникулы отбросили его на уровень школьника.

— Дарем, как ты?

— А ты?

— Плохо.

— А писал, что хорошо.

— Мне было плохо.

Назови своего кузена дерьмом, если хочешь, но не евнухом. Это гадко!

— Правда же вздор? — спросил он у Мориса, который, сообразив, о чем идет речь, заявил, что поступки важнее слов.

— А в чем между ними разница? Слова и есть поступки.

Человек, рожденный женщиной, обязан быть с женщиной, чтобы род человеческий продолжался.

Как это случилось? Я знаю об этом не больше, чем о том, как я был рожден. Без видимых причин и помимо воли.

Они подчинялись прекрасным условностям-а тем временем где-то за чертой блуждал Морис с неприличными словами на губах и неприличными желаниями в сердце, и когда он разнимал ладони,в них был один только воздух.