Das Leben ist ein Fest

Диего, ожидая всеобщего одобрения, изображает на стенах целый мир. Фрида, ничего не ожидая, изображает на крохотных холстах лишь малую деталь. При этом ей удается запечатлеть весь мир.

Свет и чистота. Любовь. Расстояние. И нежность бывает такого синего цвета.

Из дневника Фриды Кало

Никогда не верь хромающей собаке и плачущей девушке», — говорил в шутку ее друг Чон Ли.

Непросто падать, став королевой.

Смерть, Фрида с ней знакома, часто общается с этой потаскухой, с этой заботливой тетушкой, с этой курносой. Верующие, что стали атеистами, со смертью на короткой ноге, они будто опрокинули немало бокалов и теперь могут говорить обо всем. Но ей нельзя умирать в Детройте.

В Нью-Йорке, перед ее отъездом, Ник предупредил мексиканку: «Вся загвоздка в том, Фрида, что быть с тобой — это значит всегда быть втроем. Но из этих троих существуете только вы с Диего».

Никогда не знаешь заранее, кто подаст тебе руку помощи, когда все летит в тартарары.

Фрида рисует ради сестры Матиты, что читает ей поэмы, ничего в них не понимая; ради первого жениха своей матери, что на ее глазах покончил с собой, Фрида рисует, потому что мать ей об этом никогда не говорила; она рисует ради своей вагины, проткнутой поручнем; ради сестры Кристины, которую обожает, хотя они и ругаются без конца; рисует ради тощей ноги, над которой насмехались другие дети; и ради страстных поцелуев, украденных у красивых мальчиков.

— И как после такого количества виски ты стоишь на ногах? Сколько ты там весишь, сорок пять килограмм?

— Я пью, чтобы потопить горе, моя дорогая Люсита, но эта дрянь быстро учится плавать.

Ужасно чего-то лишиться и понимать, что не ценил простые радости.

Знаешь, почему я плачу? Потому что в этой жизни, Диего, я пережила две ужасные катастрофы: первая — это трамвай. Вторая — день нашей встречи.

Уезжая наконец-то из Детройта в Нью-Йорк, Фрида чувствует себя лучше. Морские берега иссушают тревогу. В Детройте она ощущала себя словно в ловушке, как прежде и в Сан-Франциско, и порт в Нью-Йорке теперь успокаивает ее. Вот бы прыгнуть в воду и уплыть. Удрать неспешно и ощутить дуновение ветра. К морю она поворачивается лицом, к городу - спиной, и в этот миг ее не существует. Лишь бесконечные плоскости, отражающиеся друг в друге, - небо и вода - позволяют скрыться из этого мира.

– Джаз – это как волна. Но вместо того, чтобы отхлынуть, она накрывает тебя с головой, и ты в восторге.
– Да, – добавляет Анита. – Это всеобщий безбожный обморок.
Мэри, смеясь, делает вывод:
– Это свинговая качка!

...Фрида больше ни о чем не думала, занавеска, атака, паника, обида, она бы полетела задом наперед, как колибри, но любопытство, западня мазохиста, взяло над ней верх.

Фрида никогда не вычеркивает людей из своей жизни, она боится пустоты.

Быть озлобленной, тявкать, спорить - прямая дорога к расставанию.

– Одна подруга мне рассказала, что средневековые женщины выходили замуж в красном.
– Как думаешь, цвета каким-то образом связаны с условностями или наоборот?
– Я так не думаю. Честно говоря, мне кажется, цвета существуют вне условностей.
– Однажды Пикассо мне сказал: «Когда у меня нет синего, я использую красный».

Фрида объясняет: «Моя дорогая Люсьена, в обнаженном теле нет ничего постыдного, постыдным бывает только взгляд на эти картины».

Как кто-то сказал, «Жизнь – это приключение, наполненное документами».