Клятвы мертвых птиц

Давай без напускного благородства, красавица, на войне оно тебе ничем не поможет. А вот добро в карманах мёртвых врагов может оказаться очень даже полезным. – Он снял с пояса одного из трупов худой кошель, с победным видом подкинул его в воздух, ловко перехватил и спрятал в карман.

– Война должна быть благородной, – не согласилась Василиса, – иначе мы будем ничем не лучше нечисти.

– Нет ничего благородного в том, чтобы выпускать кому-то кишки, красавица. Это в балладах у войны есть честь, красота и доблесть. А на деле нас ждёт только грязь, дерьмо и смерть. И не важно, за что мы сражаемся. – Он цокнул языком, весело подмигнул и срезал ещё один кошель.

– Это неправда, – тряхнула головой Василиса. – Пока ты сражаешься за правое дело, пока выступаешь против зла и защищаешь невинные жизни…

– А кто тебе сказал, красавица, что твоё дело правое? – Финист лукаво сверкнул зелёными глазами и криво усмехнулся: – Я вот уже давно не питаю подобных иллюзий.

Атли горько улыбнулся – Кирши не ждал от него ничего хорошего, только новой боли. Всё, что приносил ему Атли, – бесконечную боль, жестокую пытку, даже если сам он считал иначе.

– Правду.

– Я не выберу тебя.

Атли протяжно выдохнул. Оказалось, после этих слов он всё ещё мог дышать. И сердце не разорвалось, хоть и ныло, сдавленное невидимыми тисками. Руки вспотели и задрожали, так что пришлось спрятать их в карманы, чтобы не выдавать себя.

– Тогда, – сказал Атли твёрдо, – я отпускаю тебя. Освобождаю тебя от клятвы верности. Отныне и впредь ты свободен.

- Война должна быть благородной, - не соглашалась Василиса, - иначе мы будем ничем не лучше нечисти.
- Нет ничего благородного в том, чтобы выпускать кому-то кишки, красавица. Это в балладах у войны есть честь, красота и доблесть. А на деле нас ждёт только грязь, дерьмо и смерть. И не важно, за что мы сражаемся. - Он цокнул языком, весело подмигнул и срезал ещё один кошель.
- Это неправда, - тряхнула головой Василиса. - Пока ты сражаешься за правое дело, пока выступаешь против зла и защищаешь невинные жизни...
- А кто тебе сказал, красавица, что твоё дело правое?

У гуля серая кожа и ослиные копыта, зубы и когти их полны трупного яда. У волколака – лысая волчья морда и красные, жаждущие крови глаза. Глаза упырей – мёртвая серость, а острые клыки и бледно-серая кожа кричат: «Перед тобой хищник!» Но чернокнижники…

Василиса никогда не видела чернокнижников. Обычно она представляла зловещие образы, скрытые под плащами фигуры с горящими в темноте капюшонов красными глазами – хищники, чудовища, подобные волколакам и гулям. Такими они существовали в рассказах и в воображении, такими предстали на стенах Даргорода в ту страшную ночь. Но теперь Василиса смотрела на мёртвого мальчишку на снегу, пронзительно-голубые глаза которого уже подёрнулись белёсой плёнкой. Он не был похож на хищника и на чудовище не был похож. Обычный мальчишка, со щёк которого ещё не сошла детская мягкость. В этом было что-то неправильное, что-то… противоестественное. И Василиса никак не могла понять, что именно. То, что он мёртв? То, что он не колеблясь попытался убить её? То, что убить его должна была она? Или то, что ей ещё не раз предстоит убить таких, как он?

«Он чернокнижник. Остальное не важно. Выучи это поскорее, если хочешь выжить».