The Thirteenth Tale

Жизнь - это компост. ... Весь мой опыт, все события моей жизни, все знакомые мне люди, все мои воспоминания и мечты, все прочитанные мной книги - все это годами сваливалось в одну компостную кучу и постепенно перегнивало, превращалось в тёмное жирное органическое вещество. Процесс разложения сделал это вещество однородным; из него уже не вычленишь отдельные компоненты. Иные люди называют это воображением, но я воспринимаю его как большую кучу компоста. Время от времени я беру какую-нибудь идею, помещаю её в компост и жду. Идея.... Пускает корни. Даёт побеги. И так далее, пока в одни прекрасный день из идеи не вырастет рассказ или роман.

Вежливость. Вот еще одна любимая добродетель убогих, если у таковых вообще могут быть добродетели. Что привлекательного в безобидности, хотела бы я знать? Разумеется, быть вежливым нетрудно – для этого не надо обладать какими-то особыми дарованиями. С другой стороны, вежливость является последним прибежищем тех, кто потерпел неудачу во всем остальном. Честолюбивого человека, выбравшего себе цель и имеющего силы для ее достижения, не должно заботить то, что думают о нем окружающие. Я не могу себе представить, чтобы Вагнер лишался сна, беспокоясь о чьих-то там оскорбленных чувствах. Он был гений, и этим все сказано

Берясь за произведение нового для тебя автора, всегда ожидаешь чего-то особенного, и книги мисс Винтер подарили мне то же радостное возбуждение, какое я испытала, к примеру, обнаружив в архивах дневники братьев Ландье. Но на сей раз это было нечто большее. Я с юных лет читала запоем; сколько я себя помню, чтение всегда было для меня величайшим удовольствием. И все же следует признать, что книги, которые я прочла, уже будучи взрослой, не могли сравниться по силе воздействия на мое сознание с теми, что я читала в детстве. Я до сих пор верю в сказки. Я по-прежнему забываю обо всем на свете, когда погружаюсь в хорошую книгу. Но это уже не то, что было раньше. Для меня нет ничего важнее книг; однако я помню время, когда книги были для меня чем-то более обыденным и в то же время более существенным, чем они являются сейчас. В детстве они были для меня всем

На следующее утро мы с ним курили на кухне, и я нарушила обычное молчание.
— Не трогай Эммелину, — сказала я ему.
Он как будто удивился.
— А я ее и не трогал.
— Это хорошо. И впредь не пытайся.
На этом я сочла разговор законченным и погрузилась в молчание, но после затяжки он вновь подал голос:
— Я не хочу трогать Эммелину.
Я слышала, что он сказал. Я слышала, как он это сказал. Я уловила необычную интонацию. Я поняла, что он имел в виду.
В дверном проеме он остановился лицом ко мне. Я стояла холодно и твердо, как скала, глядя прямо перед собой — на верхнюю пуговицу его рубашки.
Его адамово яблоко дернулось вверх-вниз, когда он сглотнул слюну.
— Будь подобрее, Аделина, — пробормотал он.
Не глядя на него, я затянулась. Потом я медленно выдохнула дым, по-прежнему на него не глядя.
— Она добрее, чем ты, — сказал он.