Черти

Грязь, чернуха и некросюр.
Чувствуешь себя испачканым во всевозможных физиологических жидкостях.
Я привык, что литературная мистификация — всегда признак качества, игра ума состоявшего автора. Здесь не так. Кто-то из знаменитых решил шокировать общественность мерзким садомазо в сеттинге Гражданской войны. Куда там Паланику.
Жестокие изнасилования детей, изощрённые убийства, пришитая к телу мальчишки собачья голова, заклинания, полёты, людоедство, и смерть, кругом смерть и черти.
Подумалось, что Россия заслужила всё с ней происходящее, номинируя такие вещи на НацБест.
"Ведь Клаву, как наверное уже понял читатель, постоянно влекло к смерти, каждый раз, убежав и спрятавшись от нее, она потом снова кралась ближе, дрожа и ничего не соображая в гипнотическом любопытстве. Смерть иногда снилась ей как цветок, растущий посреди лесной полянки, к которому так страшно было подходить, хотя ничего страшного вокруг, вроде бы, и не было, но Клава-то знала: смерть там, и все равно приближалась, ступая сандаликами по мокрой от дождя траве."
"А больше всего Клаве хотелось к яме. Даже если она самой себе не признавалась в этом, ей хотелось к яме, ее тянуло к ней, встать на краю и посмотреть, что там внутри, хотя она вроде уже и смотрела, но а вдруг там что-то еще? Яма хранила ответ на какой-то вопрос, непроизносимый, но очень важный для Клавы"
Обо всём этом много раньше и намного талантливее, злей и веселее, и главное, короче писал Летов:
"Некрофилия, некрофилия, моя изнурённая некрофилия"
и эпиграфом ко второй цитате:
"Яма покажет, яма научит".
Ближе к середине автор намекает, и я с радостью хватаюсь за мысль, что все ужасы, происходящие с девочкой Клавой — посмертные мытарства. На самом деле девочка погибла от того же снаряда, что убил её мать и сестру. И всё остальное — постмортемные испытания.
С этого момента в описаниях появляется даже какая-то декадентская красота и мертвенная лирика, а некоторые образы весьма ярки и архетипичны. Только поймаешь какую-то ритмику, как опять начинаются опарыши и расчленения детей подручными средствами.
А ещё у отрицательных персонажей говорящие фамилии: Барановы, Рогачевы. Это отсылает нас к "скотоголовым" чертям.
Эпатирующая контркультура за гранью фола. Грязный поток сознания, вьющий смрадную нить сюжета. То ли девиантное изживание травмы Гражданской, то ли просто выблев графомана-извращенца.
Мистический сплаттерпанк начала нулевых.
Наиболее, пожалуй, близкий референс, если не уходить совсем уж в мамлеевщину (один из потенциальных авторов этого романа, кстати) это самые жёсткие вещи Елизарова.
Не Гражданскую из себя выдавливал автор, а семьдесят лет вечноживого Ильича в мавзолее и пионерию. Нельзя обвинять автора, что ему настолько остЧЕРТел Советский Союз, что только через такую радикальную контркультурщину, он, надеюсь, смог избавиться от травм советского детства. А может, наоборот, этим романом автор признавался в любви Ленину и детям в пионерских галстуках.
"Рано утром
        Мы встанем в очередь в мавзолей"
Читать стоит, но только на свой страх и риск.
1-10(МЕРЗКО-ПРЕКРАСНО)



Первый пионерский парад. Москва, Красная площадь, июнь 1924 года.

Читая такие книги я абсолютно не задаюсь вопросом о нормальности автора, о том, что он курил или какая часть головного мозга была у него ампутирована, когда он проходил курс реабилитации в закрытой психиатрической лечебнице. Более того, я убеждён в том, что именно такие люди, которые способны на извержения подобных фантазий, являются самыми здоровыми и адекватными людьми с хорошим чувством юмора, над которыми не довлеют чересчур тесные оковы морали и этики. Розовые очки откинуты, смотрим на мир без корректировок и фотошопа!

Читая «Чертей» с первых страниц приходит понимание оправданности названия романа. Чертей там, конечно, нет, но ты их видишь, точнее они там есть, но не сразу и не совсем те. Если бы у романа не было названия, то кажется, что именно так ты бы сам его и назвал. Черти обитают в аду, а Масодов как раз именно ад и описывает. Только вот незадача в том, что он описывает-то на самом деле окружающую нас действительность (пусть немного гипертрофированную и искажённую, гротескную), но нашу, родную, а не какой-то мифологический ад. Вокруг нас и есть настоящий ад, если приглядеться, а мы и есть те самые черти, которые не позволяют вечному огню страданий угаснуть.

Мир и способ существования в нём людей – крайне извращённая форма бытия, впрочем, другой-то и нет, хех. Почему так? Один способ страдания сменяется другим, неизменным остаётся сама идея угнетения, подавленности, страдания. Единственное, на что надеются люди (а они не надеются на людей в этой схеме никак, разве что самые наивные оптимисты) – это на некую сверхчеловеческую сущность, которая придёт и решит их проблемы. Вообще, идея не нова: герои сказок и фольклора, суппергерои комиксов, боги из мифов и религий – суть идеи одна и та же. Причём одни люди угнетают других, те других, и так далее, но только вот эта схема не имеет конца, она зациклена и постоянно лишь немного внешне модифицируется, обновляется, чем маскирует под этим внешним освежением вида свой неизменны внутренний принцип существования.

Немного ближайших воспоминаний для сравнения: Гийота очень затянут; Винклер однообразен; Елинек слишком груба; Сорокин очень физический; Мамлеев слишком метафизический. Масодов же в своём трэшовом романе не грешит ничем из выше перечисленного и пишет очень красивый текст, местами даже, несмотря на всю жесть и абсурд, трогательный и какой-то человечный. Да, человечный. Проблески доброты в куче насилия выглядят особенно ярко. Контраст, который, как я не устану повторять, и отличает настоящих мастеров.

Больше я об этом не хочу ничего говорить.
С. П.

Тошнотворное чтение досталось мне в этот раз , я спокойно отношусь к нецензурной лексики . Иногда она даже придаёт пикантность сюжету , но в этом недопризведение её слишком . Надо сказать аннотация оправдала себя хотя всякие извращения было читать было тяжело и сложно . События происходят во времена гражданской войны и вот тема лесбиянок тут совсем дичь . Я долго не понимала о какой великой любви может идти речь если эта Клава как крольчиха перебровала всех мужиков . А в финале она розовая .
Сюжета тут нет от слова совсем.

Как ультрачернушный мистический хоррор на вечер - вполне годно. Как остальное - не особо. Ну мертвые девочки, ну анальный секс с детьми, ну ходячая нежить, ну собачьи головы, ну и что? Да, все вышеперечисленное встречается во всех возможных комбинациях, ну и что? Все персонажи с самого начала уже настолько гротескно мертвые, что все действо воспринимается как спектакль в декорациях, сколоченных из отходов производства бюро ритуальных услуг. Конечно, в этом есть своеобразная атмосфера, написано неплохо, но как-то слишком уж это развлекательно выходит. Убили-изнасиловали-инициировали-убили в произвольной последовательности всю дорогу, и получается нечто вроде "из грязи - в князи этого мира грязи". Нет ощущения цельности, есть ощущение, что автор устал припугивать и эпатировать читателя.

Казалось бы, возможно ли удивить чем-либо современного читателя? Все формы уже присутствуют, Сорокин со своей "Нормой" уже сам стал нормой. Мамлеев тихонько читает заклинания в углу, окутывая российские реалии восточной мистикой. Пелевин водит нас коридорами иллюзий. Давно уже пылятся на полках Платонов с Пешковым. И казалось бы все, да не все.
Пока что Масодов - самый нестандартный писатель из всех, что встречались мне у издательства Kolonna Publications. Да, есть очень грязные, есть необычные, есть гении и революционеры языка и мысли, есть либертарианские воины, есть авторы, после которых хочется срочно в душ. Или в петлю, каждому свое. Но не было еще настолько парадоксального автора. Смешивать несмешиваемое, причем делать это так просто и изящно и получать настолько шикарный продукт - дело действительно великое. Это точно предел русской литературы на сегодня. Разрушение всех стереотипов, чернейший юмор, безумство аллюзий, все это Масодов.

Я считаю, что это - самое сильное произведение автора. Пусть Мрак хвалят, но в эмоциональном плане Черти - более сильные. Почему? Потому что Клаву Орешникову я понимаю на все 100%. Почему? Потому что авторский язык позволил мне пережить весь тот ужас, через который она прошла. Если говорить о сюжете, то он начинается с негативной составляющей. Т.е. читатель прекрасно понимает, что происходящее - воистину страшно, и это страх плавно перерастает в безумие.
Объективно не могу сказать, что авторские выверты оригинальны, но подача - это нечто. Я по природе визуал, и все описания пропускаю через себя. Так вот, язык товарища Масодова - это одно из самый прекрасных явлений, с которым я сталкивалась. Я будто открыла в себе новую вселенную и расширила себе сознание.
Это чернуха. Да, чернуха, но чернуха с привкусом звезд и гнилой крови. Я не знаю, как это описать. У меня не сформировалось оценочного восприятия к тому, что я еще не встречала (да-да, тут восторги).
Это на любителя. Либо зайдет, либо нет. Либо скучно, либо затянет. Слишком субъективно.
Это не для нормальных. Есть такое понятие - "постыдное удовольствие". Для меня лично - это оно самое.
Решать вам.

Если в "Мраке твоих глаз" было слишком много от веселого идиотизма а-ля "Гордость и предубеждение и зомби" ("а давайте перемешаем советскую героическую мифологию с зомби-трэш-хоррором и изложим это все платоновским языком, который уже сам по себе есть в некотором роде деконструкция советского стиля" - идея, впрочем, по-своему очаровательная), то "Черти" - это уже вполне полновесное литературное произведение, обладающее самостоятельной ценностью и реальностью. Здесь, конечно, по-прежнему много эпатажа ради эпатажа и постмодернистского глума (про "иго Барановых", например, невозможно (и неполезно), на самом деле, читать без смеха), но "Черти" и сюжетно, и литературно, и, простите, эмоционально сложнее и к вышепоименованным элементам не сводятся, да и эта вечная его сердцеразрывающая пост-платоновская лирика (тоже стебная до определенной степени) тут как-то особенно трогательна.

Долгожданное, и казалось бы невероятное случилось. К двадцатилетию с момента первого и единственного тиража книги "Черти", вышло переиздание. Это действительно уникально. Издательство Колонна, никогда не переиздает книг, никогда, и ни при каких обстоятельствах.
Книги Ильи Масодова оказались исключением, о котором невозможно было и помыслить.
За трилогией "Мрак твоих глаз", последовали "Черти".

Книга "Черти", не только не устарела за два десятка лет, но стала максимально актуальной. Кажется, сейчас невозможно писать на русском языке иначе. Это единственно возможный способ. Метафизический реализм, как то направление,в котором есть сейчас смысл, сила отражающая реальность, выходящая за ее границы, и тем самым делающее пространство бОльшим, чем плоские потуги большинства современных "актуальных" писателей. Только "ужасные", тексты Масодова смогли вскрыть, максимально точно показать реальность, в которой мы находимся.

Если ещё не так давно, книги Масодова были только хороши, то сейчас они на острие мироздания, сверкают всеми гранями темных знаков, то тут, то там проявившихся, копошащиеся, как смерть в ведре с отрубленной головой Пети.

При всей сознательной контркультурности Масодова мало какие книги так хорошо передают дух того времени.
Книга безумная, но и время тогда было безумным и очень мало походило на глянцевые агитки КПЛО.

Читаем Теффи:

На фоне этого некрофилия, расчлененка и изнасилованные дети у Ильи выглядят очень органично.
Особо идет в плюс, то что в книге наконец появился нормальный сюжет и четче прописанные законы авторской вселенной. Раньше повестование строилось по типу "идем туда не зная куда", а герои напоминали кастанедовых психонавтов.
Ну и очаровательные авторские аллюзии:

Посредине комнаты стоял саркофаг, в нем лежал Ленин. Он одет был в черный костюм, руки сложены были на груди, мертвенно-бледное лицо светилось в полумраке. На открытом, чистом лбу темнел один из волшебных знаков, там была цапля и еще палочки, это Клава увидела точно. Ленин спал, без дыхания и сновидений. Он напоминал Клаве не живого человека, а скорее камень, лежащий памятник на собственной гробнице.

В ногах Ленина стоял Петька со своей собачьей головой. На нем была все та же окровавленная, ободранная сорочка, в которой он проделал свой недолгий путь, что никогда не был и не будет завершен. В руке Петька держал угольный жезл, заканчивавшийся острым крюком. Остекленевшие, собачьи глаза Петьки светились, подобно ледяным фонарикам звезд. Клава поняла, что Петька стал уже богом, только не тем, о котором рассказывал медвянобородый батюшка на уроках в гимназии, а каким-то другим, может быть даже новым.