На вершине мира, Ма!

Кэшэмптон-на-море - нормальный идиллический мирок, в котором властвуют солнце и деньги, секс и тщеславие, где богатые становятся еще богаче, а бедные - так и вовсе отдают концы, и именно там великий абстрактный экспрессионист Джексон Поллок допился до смерти. Роджер Лаймон - амбициозный арт-обозреватель, прибывший в Кэшэмптон с целью найти потерянные поздние работы Поллока и написать биографию со свидетельствами о педофильском прошлом Джека-Капельщика. Но когда он начинает проникать в подробнос...

Купить эту книгу

Бумажная

1887 ₽1599 ₽

Купить-16%

Бумажная

1887 ₽1599 ₽

Купить-16%

Рейтинг LiveLib

4,1

12 оценок

5
42%
4
42%
3
8%
2
8%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 13Хотят прочитать 15

Рецензии

NikitaGoryanov
17 сентября 2023
Тайная жизнь Джексона Поллока
Кэшэмптон, США. Город богачей, художников и извращенцев. Коммуна для творческих людей и их спонсоров, где продают все, что движется и не движется. Последнее пристанище Джейсона Поллока и де Кунинга — величайших художников-экспрессионистов прошлого века. Рассадник венерических заболеваний, насилия и наркотиков. Колыбель всего отвратительного, что есть в современном обществе.
Роджер Лаймон когда-то был популярным арт-журналистом. Писал о новейшем искусстве, брал интервью, критиковал и был вхож в дом каждого американца с деньгами или масляными красками. Но успех длился недолго. Когда его девушка устроила перформанс с погружением картофеля в свои недра и затем предложила Роджеру съесть его при всей честной толпе, а он взял и как затхлый консерватор отказался — акции Лаймона на рынке современного искусства резко упали в цене.
Никому не нужный Роджер начал пить, шататься по убогим вечеринкам и надеяться на удачу, которая его наконец-таки нашла. Один мутный издатель (в финансовых возможностях которого, впрочем, сомневаться не приходится) предлагает экс-журналисту работу: написать книгу про Джейсона Поллока, собрав о нем самые желтушные слухи, и выдать его педофилом и мужеложцем, которым он никогда не являлся. Современная западная культура любит менять мертвецам сексуальную ориентацию, так что гомосексуальность Поллока все тоже примут с большой радостью, а то, что его любовникам не было и 10 лет, ну, он же человек искусства — так что пойдет! Пиши, Роджер, пиши.
От шанса вернуться в мир больших денег Лаймон отказаться, конечно же, не мог. Совести у него нет, принципов тоже, потому он отправляется в Кэшэмптон — город, в котором Поллок жил и писал в последние годы своей жизни. Основная цель Роджера — сбор всевозможных слухов и сплетен, но от веселья он тоже не отказывается. Заводит престарелую любовницу, которая благодаря деньгам мужа очень даже свежо выглядит, знакомится с де Кунингом, страдающим от Альцгеймера, но, несомненно, обладающим всей необходимой информацией о своем почившем коллеге, и встречает вполне неплохих людей — вроде кэшэптонского неофита по прозвищу Жемчужник, у которого Роджер начинает жить.
Жемчужник, кстати, оказывается не так прост — Роджер находит у него в рабочем столе рукопись, текст о нищем парне Очкарике, который когда-то жил в Кэшэмптоне и работал грумом в местном конном клубе. История оказывается подлинной летописью американского городка, в которой нашлось место и зоофилии, и убийствам, и повальным инцестам — подлинной гордостью олигархических кланов. Взгляд на богачей-извращенцев глазами бедняка — как-то так.
Соответственно, повествование делится на две части, скрещенные между собой: настоящее Кэшэмптона, рассказанное Роджером Лаймом, и история Очкарика или Мордапиццы, как его называли за обилие фурункулов на лице. Что одна линия, что другая — отличаются лютой дичью и целиком соответствуют контркультурной повестке романа. Гинзбург не бережет чувства читателей, не избегает запретных тем и даже употребляет слово «негр», за которое нынче западное общество может быстро и грубо отменить.
События романа достаточно точно иллюстрируют тягу современного общества к самоистреблению. По сюжету в Кэшэмптоне начинает распространяться вирус, вырвавшийся из лаборатории одного не очень адекватного олигарха. Передается вирус только половым путем, а инфицированных сначала ждет приступ икоты и сразу после — кровотечение из глаз и разрыв башки. Буквально. Головы начинают взрываться уже в начале романа, и ближе к концу пара смертей перерастает в полноценную эпидемию, бороться с которой начинают все те же предприимчивые олигархи, увеличивающие производство контрацептивов.
Треш в романе Гинзбурга соседствует с вполне здравыми рассуждениями и резкой критикой западного общества двадцатого и двадцать первого веков. Фарсовые события, которые вызовут у большинства адекватных людей естественное отторжение, выглядят в романе американца до того органично, что не возникает никаких сомнений в том, что все описанное могло бы произойти и в реальной жизни. Вымысла в романе довольно много, да и самого Кэшэмптона никогда, конечно, не существовало, а его прототипами стали Восточный Хэмптон и Спрингс — города, в которых жили де Кунинг и Поллок. Но это не отменяет того факта, что большинство неприятных сцен Гинзбург не выдумал, а позаимствовал у истории, и, например, перформанс с самооскоплением проделывали не только художники, но и сектанты вроде «белых голубей».
Вообще, высказывание Майкла Гинзбурга о современном искусстве, с которым наверняка могут поспорить ультрасовременные метаискусствоведы прогрессивной части Соединенных Штатов, на самом деле не поддается никакой здравой критике. Коммерциализация искусства происходила во все века и ничего плохого в этом, в общем-то, нет — художникам же тоже надо зарабатывать на жизнь, — но Гинзбург прав в том, что представители искусства шестидесятых, в том числе и небезызвестный Уорхол, приложили массу усилий для обесценивания искусства в духовном смысле и росте ценности искусства в смысле коммерческом. И вот про тенденцию на продажность, тиражирование и массовость как раз таки и пишет Майкл Гинзбург.
От коллег по контркультурному жанру, того же Паланика или Берроуза, сравнения с творчеством которых роману, конечно, не избежать, Гинзбурга отличает более традиционный нарративный метод. Майкл Гинзубург в первую очередь сценарист и в его прозе отчетливо прослеживается работа с прямолинейным, незатейливым языком, который требуется для работы со сценариями. Писатель делает упор не на экспериментальную форму или подачу, а на фарсовое содержание и диалоги, благодаря которым текст и выделяется на фоне собратьев по жанру.
Что важно, Гинзбург не переусердствует с вымыслом, благодаря чему роман не переступает границу реализма и магического реализма, а остается где-то посередине — в самой верной для выбранной темы точке. Еще чуть-чуть и текст бы напоминал «Мелкого беса» Сологуба, который хоть и лишен фантастического элемента, но уж слишком навеивает атмосферу сказочности и небылицы, что здорово для декаданса и символизма, но не всегда подходит для контркультуры.
Помимо декоративно-прикладного искусства и капитализма, Гинзбург говорит и на тему биографической прозы и делает это в стиле «Попугая Флобера» Барнса. Не по форме и стилю, конечно, а по духу. Барнс ведь тоже писал несерьезно, а иронично, правда, если у Барнса был тонкий британский юмор, то у Гинзбурга это настоящий американский стендап в духе «Прожарки». Сделать из бедного, но гениального алкоголика Поллока педофила — это прям сильно.
«На вершине мира, Ма!» — провокационный и хорошо написанный текст, бросающий вызов всему западному обществу, выросшему на поп-арте, культуре отмены и тупых ситкомах, работающих по принципу белого шума. Гинзбург не пытается понравиться, он пишет честно и точно, по заветам лучших писателей жанра. Американца не волнуют меньшинства, двойные стандарты и нормы приличия, он, как заправский головорез, жестоко и извращенно расправляется со своими врагами и вызывает при этом симпатию, сражаясь не с народом, а с первородным злом, не одно тысячелетие тянущим общество на дно.
Очень хочется, чтобы романов подобных этому, в современном мире было больше. Он напоминает о том, что прежде всего надо быть человеком, быть гуманистом и стремиться к искреннему познанию, а не лживому поддакиваю трендам и культивированию тотальной глупости. Сильный и дерзкий текст, требующий гораздо большего освещения, чем он получил к настоящему моменту времени.
Читать далее
111 понравилось
0
611
AnastasiyaKazarkina
11 октября 2024
На вершине мира выгребная яма, Ма!
Идеальный постмодерн - сочный, жёсткий, саркастичный. Постмодерн, который я обожаю до религиозной экзальтации.
Минимум описательности - максимум диалогов. Диалогов, где молчание собеседника тоже считается ответом, диалогов, где ответ собеседника не предусматривается, диалогов, где отсутствие собеседника не является принципиально значимым сигналом для прекращения беседы... Диалоги толпы, выхватываемые слухом обрывки фраз.
Постмодернизм интеллектуальный до неприличия, тычущий тебя носом в твои генетические культурные коды, как котёнка в его лужу: "Значит это именно ты дофига разбираешься в искусстве? Настолько дофига, что на каждого, кто разбирается на каплю меньше, приподнимаешь свою снобистскую бровь? Хочешь поговорить об этом? "
Роджер Лаймон - весьма неудачливый арт-обозреватель, стремящийся стать удачливым, пытающийся просочиться сквозь щёлку на вершину мира получает заказ - написать биографию Джексона Поллока в разрезе его гомосексуальности обязательно и педофилии в идеале. Ну и попутно отыскать неизвестные его картины.
И если поиск доказательств сексуального влечения Поллока к маленьким мальчикам идёт у Роджера со скрипом, то с неизвестной картиной - "Крысиный король" ему улыбается удача. А где прибывать королю, как не на вершине мира, в лучшем, элитарном и самом богатом обществе? В обществе своих верных и немногочисленных подданных.
Крысиный король - прелюбопытная загадка природы. Маленькие, только-что родившиеся мышата из-за высокого поголовья популяции настолько тесно прижимаются друг к другу в одном гнезде, что в процессе взросления и интенсивного роста слипаются и запутываются своими хвостами, а иногда и другими частями тел. Сплетаются так тесно и крепко, что в конечном итоге срастаются воедино. Животные утрачивают возможность передвигаться и добывать себе пищу. А их сердобольные сородичи начинают таскать корм своим недееспособным малышам. Кроме всего прочего из-за утраты способности передвигаться одних и невозможности бросить сородича-инвалида другими животные не могут покинуть родственную колонию и вынуждены вступать в близкородственный инбридинг.
Говорят, появление крысиного короля - предзнаменование эпидемий. Эпидемий Заразы физической и болезней духовных. Эпидемий подмены понятий жажды эстетической на жажду наживы.
Говорят

Если эпидемия пошла из Китая, значит сожрали что-то неведомое. Если из Европы и США - вые*ли что-то неведомое
. Таки дела...
А где же на вершине мира то, зачем, собственно, мы все туда лезли? Любовь, сострадание, искусство ради искусства?
Подыхает в выгребной яме, полной дерьма того самого крысиного короля с вершины мира, Ма.
Читать далее
32 понравилось
5
404
AliceLo
14 октября 2025
Перефразируя Лотреамона: я насмотрелся на арт-тусовки. Вообще т.н. современное искусство – вещь дискуссионная. Не все его понимают, не все принимают, но главное – не всегда ясно, где кончается искусство ради искусства и начинается хорошо продающаяся претенциозность. Роман «На вершине мира, ма!» не отвечает на этот вопрос, но предлагает поломать над ним голову.
Майкл Гинзбург – автор для нашего читателя практически неизвестный. По-моему, этот текст – его первое издание на русском языке (и кто бы сомневался, что ответствен за него Алекс Керви). На родине же писатель известен как скандальный и острый на язык сатирик. Скандальность чаще всего идёт рука об руку с кричащей бездарностью, но Гинзбург – совсем иной случай.
В центре повествования арт-журналист Роджер, который пробивается вверх по социальной лестнице. Несмотря на громкое падение, он всё же успевает сделать себе имя в нужных кругах, и когда кажется, что путь на вершину мира ему уже заказан, его вербует некое издательство, чтобы тот написал сценарий к то ли документалке, то ли байопику (не уточняется, но есть намёки на второе) о Джексоне Поллоке. Однако это должна быть не просто очередная история в жанре ЖЗЛ: Роджеру придётся разыскать неизвестные последние работы великого американского абстракциониста и выяснить подробности его личной жизни, ибо ходят слухи, что мастер был неравнодушен... к юным мальчикам. Сплетни желательно подтвердить.
Это прежде всего произведение об искусстве и о его месте в современном мире. Хотя Джексон Поллок — реальная историческая фигура, очень значимая для современной живописи, в романе речь идёт совсем о другом, вымышленном Поллоке, это всего лишь имя, обозначение, синоним подлинного высокого искусства. Гинзбург с самого начала вводит условность и сообщает почти прямым текстом: это всё плод его воображения. Так, его Поллок жил и творил в городке Кэшемптон — этакой американской Рублёвке, населённой сплошь элитариями-толстосумами. Полагаю, и само название Кэшемптон намекает на cash. Все как один там увлекаются конным спортом и коллекционируют объекты искусства — ибо престижно и создаёт иллюзию посвящённости. Мне это, к слову, напомнило эпизод на яхте главного героя «Тайных видов на гору Фудзи» Пелевина, хотя наш постмодернист, скорее всего независимо ухватил ту же идею, пусть и намного позже Гинзбурга.
Стоит заметить, что Роджер занимает очень подвижное положение. Профессия арт-журналиста отвязывает его от какого-либо конкретного социального статуса, поэтому он свободно перемещается по разным кругам и одинаково непосредственно общается как с элитой, так и с условными (и не условными тоже) плебеями.
Среди всех этих богатеев единственный человек (помимо, конечно, Роджера) — бизнесмен Гай Гаттлинг, и не случайно именно он становится хранителем последней и самой сильной работы абстракциониста, и кроме того, антикварные орудия пыток, которые он приспособил для интерьера, резко противопоставляют его прочим кэшемптонцам, обставляющим свои усадьбы претенциозным и «актуальным», но беззубым скульптурам и картинам.
Итак, Роджер болтается в кругах элиты, всячески пытаясь разузнать что-нибудь о закате жизни объекта своего исследования. Однако Поллок отходит на второй план, когда герой знакомится с таинственным Джоном Доу (надо заметить, что это имя — аналог нашего Васи Пупкина) и суёт нос в его вещи. И что вы думаете? Он натыкается на талантливо написанную повесть, которая есть не что иное как автобиография, о чём читатель быстро догадывается, хотя Роджер два и два сложить не в силах. В общем, Гинзбург здесь прибегает к приёму «роман в романе». По большому счёту, именно в нём раскрывается вся грязь и правда о кэшемптонцах. Однако именно этот вставной рассказ, несмотря на всю чернуху, оказывается не погружением в ад, а выходом из него. С одной стороны, мы смотрим глазами человека, который находится внизу пищевой цепи и терпит ужасное отношение, презрение, отношение практически как к животному — Гинзбург хотя и не скатывается в унылую социалистическую агитку, но духовное и моральное различие между классами у него проступает очень явно, он ничего не смягчает, а местами даже доводит до гротеска. Однако герой этой суб-повести в конечном итоге оказывается не революционером, а чудом сохранившем душу человеке, который не то чтобы прощает обидчиков, но в конечном итоге, поднявшись на вершину, просто перестаёт придавать им значение. Он знает, что они другие, он знает, каковы их души, но оставляет их на волю судьбы, ему больше нет до них дела.
Судьба таки расставляет всё по местам. Городок охватывает странная эпидемия, которая касается почему-то только элиты: у человека буквально взрывается мозг. Интересно, что Гинзбург описывает эти жуткие и странные смерти максимально буднично. О них быстро забывают, о покойных почти никто не горюет, а если и горюет, то автор будто бы не сочувствует им, как не сочувствует и Роджер. Он описывает это даже с долей иронии. И в конечном итоге мы поймём почему. Дело тут не в бесчувственности человеческой, а именно в том, что Гинзбург относится к этим многочисленным второстепенным персонажам безразлично — как Джон Доу, но ещё важнее тут понимание, что к вымиранию высшего класса элиты привели себя сами. Это почти что божья кара, только с поправкой на то, что роман этот скорее атеистический: тут просто нет категории Бога как таковой.
В чём же выход, спасение? Гинзбург видит его в искусстве и в любви. Причём он едва ли не объединяет эти два понятия, они синонимичны по отношению друг к другу. Акт созидания как акт любви и наоборот. Выживут только художники. Хотя на первом уровне «На вершине мира, ма!» выглядит остросоциальной антикапиталистической сатирой, в действительности автор делит людей не на бедных и богатых, а на созидателей и разрушителей.
Вообще рассуждать о Гинзбурге, не пересказывая сюжет и избегая серьёзных спойлеров, очень трудно. Если как-то попытаться вписать текст в жанровые рамки, то ближе всего он будет к детективу, и идеи и смысл сильно привязаны к именно сюжетным поворотам и многочисленным и очень кинематографичным диалогам (не удивительно, учитывая, что Гинзбург напрямую связан ещё и с кино). Я лишь обозначаю в этой рецензии некоторые базовые моменты, точки, от которых можно отталкиваться, размышляя над романом.
Произведение живое, динамичное, достаточно лёгкое для чтения, но и не исключительно развлекательное чтиво, оставляющее поводы подумать. Сейчас думаю, что по тематике и детективности напоминает замечательный «iPhuck 10» уже упомянутого Пелевина, но попроще и без отсылочно-цитатных наворотов.
В очередной раз благодарим Керви за то, что протаскивает в Россию клёвую контркультуру. 9/10
Читать далее
Содержит спойлеры
3 понравилось
0
86