Обрыв. В двух томах

— Долго ты нынче просидишь у Беловодовой?
— Пока не выгонит — как обыкновенно. А что, скучно?
— Нет, я думал, поспею ли я к Ивлевым? Мне скучно не бывает…
— Счастливый человек! — с завистью сказал Райский. — Если б не было на свете скуки! Может ли быть лютее бича?

(Райский и бабушка)
— А что, бабушка, — вдруг обратился он к ней, — если б я стал уговаривать вас выйти замуж?
— Марфенька! Перекрести его: ты там поближе сидишь, — заметила бабушка сердито.
Марфенька засмеялась.

Она вдруг почувствовала, что она не жила, а росла и прозябала...

Если все свести на нужное и серьезное, куда как жизнь будет бедна, скучна! Только что человек выдумал, прибавил к ней — то и красит ее. В отступлениях от порядка, от формы, от ваших скучных правил только и есть отрады…

Возвышенная любовь- это мундир, в который хотят нарядить страсть, но она беспрестанно лезет вон и рвет его.

— И никакой гибели нет, мне нужно видеться, чтобы...расстаться...
— Чтоб расстаться — не надо видеться...

- Вы оттого и не знаете жизни, не ведаете чужих скорбей: кому что нужно, зачем мужик обливается потом, баба жмет в нестерпимый зной - все оттого, что вы не любили! А любить, не страдая, - нельзя.

Что фантазия создает, то анализ разрушает, как карточный домик.

Никто не имеет права не знать жизни. Жизнь сама тронет, коснется, пробудит от этого блаженного успения — и иногда очень грубо. Научить «что делать» — я тоже не могу, не умею. Другие научат. Мне хотелось бы разбудить вас: вы спите, а не живете. Что из этого выйдет, я не знаю — но не могу оставаться и равнодушным к вашему сну.

"Хороший тон" не велит человеку быть самим собой

Ведь "хороший тон" не велит человеку быть самим собой... Надо стереть с себя все свое и походить на всех.

— ...Впрочем, я мало знаю её: это-то, вместе с красотой, и влечёт меня к ней.
— Как, каждый день вместе и мало знаешь?..
— Мало. Не знаю, что у неё кроется под этим спокойствием, не знаю её прошлого и не угадываю её будущего. Женщина она или кукла, живёт или подделывается под жизнь? И это мучит меня...

- Да так: сильный сильного никогда не полюбит; такие, как козлы, лишь сойдутся, сейчас и бодаться начнут! А сильный и слабый - только и ладят. Один любит другого за силу, а тот...
- За слабость, что ли?
- Да, за гибкость, за поддатливость, за то, что тот не выходит из его воли.

погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом; не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста-четыреста рублей в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы...

Перед ним было только это угасающее лицо, страдающее без жалобы, с улыбкой любви и покорности, — это, не просящее ничего, ни защиты, ни даже немножко сил, существо!
А он стоял тут, полный здоровья и этой силы, которую расточал еще сегодня, где не нужно ее, и бросил эту птичку на долю бурь и непогод!

- Да неужели дpужба такое корыстное чувствo и друг только ценится потому, что сделал то или другое? Разве нельзя так любить друг друга, за характер, за ум? Если б я любила кого-нибудь, я бы даже избегала одолжать его или одолжаться...
... Равенства не будет, друзья связаны будут не чувством, а одолжением, оно вмешается - и один станет выше, другой ниже: где же свобода?

Боже мой! зачем я все вижу и знаю, где другие слепы и счастливы? Зачем для меня довольно шороха, ветерка, самого молчания, чтоб знать? Проклятое чувство!