Обрыв. В двух томах

- Что за фигуры, что за нравы, какие явления! Все, все годятся в роман: все эти штрихи, оттенки, обстановка - перлы для кисти

«Постараюсь ослепнуть умом, хоть на каникулы, и быть счаст-ливым! Только ощущать жизнь, а не смотреть в нее, или смотреть затем только, чтобы срисовать сюжеты, не дотрогиваясь до них разъедающим, как уксус, анализом...

Уныние поглотило его: у него на сердце стояли слезы.

А дает человеческой фигуре, в картине, огонь, жизнь одна волшебная точка, штрих; страсть в звуки вливает - одна нервная дрожь пальца! У меня есть и точка, и нервная дрожь - и все эти молнии горят здесь, в груди,-  говорил он, ударяя себя в грудь. -

И я бессилен перебросить их в другую грудь, зажечь огнем своим огонь в крови зрителя, слушателя! Священный огонь не переходит у меня в звуки, не ложится послушно в картину!

В самом деле, муж и жена, к которым они приехали, были только старички, и больше ничего. Но какие бодрые, тихие, задумчивые, хорошенькие старички!

Оба такие чистенькие, так свежо одеты; он выбрит, она в седых буклях, так тихо говорят, так любовно смотрят друг на друга и так им хорошо в темных, прохладных комнатах, с опущенными шторами. И в жизни, должно быть, хорошо!

- Жениться хочу!

Она взглянула на него быстро.

- Мавра, Антон, Иван, Кузьма! - закричала она, - все идите скорей сюда - скорей!

Мавра одна пришла.

- Зови всех людей: Николай Андреич помешался!

- Марфенька, вели сходить к Ватрухину, да постой, на вот ещё денег, вели взять две бутылки: одной, я думаю мало будет...

- Мудрость, мудрость глаголет твоими устами.

"Меланхолихой" звали какую-то бабу в городской слободе, которая простыми средствами лечила "людей" и снимала недуги как рукой. Бывало, после её лечения, иного скоробит на весь век в три погибели, или другой перестанет говорить своим голосом, а только кряхтит потом всю жизнь; кто-нибудь воротится от нее без глаза или без челюсти - а всё же боль проходила, и мужик или баба работали опять.

Иной думает у нас, что вышел в люди, а в самом-то деле он вышел в свиньи.

Вере становилось тепло в груди, легче на сердце. Она внутренно вставала на ноги, будто пробуждаясь ото сна, чувствуя, что в неё льется волнами жизнь, что тихо, как друг, стучится мир в душу, что душу эту, как темный, запущенный храм, осветили огнями и наполнили опять молитвами и надеждами. Могила обращалась в цветник.

- А я вас жду здесь... - отвечала она.
- Ты ждёшь меня! Может ли это быть?
- Отчего же нет? Ведь вы искали меня...
- Да, я хотел объясниться с тобой.
- И я с вами.
- Что же ты хотела сказать мне?
- А вы мне что?
- Я хотел спросить, зачем ты бегаешь от меня?
- А я хотела спросить, зачем вы меня преследуете?

...говорят, что в кармане у себя тоже казённую палату завел...

«Ну, как я напишу драму Веры, да не сумею обставить пропастями ее падение, — думал он, — а русские девы примут ошибку за образец, да как козы — одна за другой — пойдут скакать с обрывов!.. А обрывов много в русской земле! Что скажут маменьки и папеньки!..»

"— Ее нет — вот моя болезнь! Я не болен, я умер: и настоящее мое, и будущее — все умерло, потому что ее нет! Подь, вороти ее, приведи сюда — и я воскресну!.. А он спрашивает, принял ли бы я ее!"

Что же он такое? Такая же жертва разлада, как я? Вечно в борьбе, между двух огней? С одной стороны, фантазия обольщает, возводит все в идеал: людей, природу, всю жизнь, все явления, а с другой – холодный анализ разрушает все – и не дает забываться, жить: оттуда вечное недовольство, холод…