Цитаты из книги Тайфун

Шкипер сказал мне как-то: "Есть вещи, которых вы не найдете в книгах“.

— Буря есть буря, мистер Джакс, — резюмировал капитан, — и пароход должен встретить ее лицом к лицу. На свете немало бурь, и нужно идти напролом, без всякой «стратегии бурь», как выражается старый капитан Уилсон с «Мелиты».

Движения судна были нелепы. Накренялось оно с какой-то устрашающей беспомощностью: ныряя, оно словно летело в пустоту, а затем всякий раз наталкивалось на стену. Стремительно ложась на бок, оно снова выпрямлялось под таким невероятным ударом, что Джакс чувствовал, как оно начинает вертеться, точно человек, оглушенный дубинкой и теряющий сознание. Ветер выл и неистовствовал во тьме, и казалось — весь мир превратился в черную пропасть.

Нет человека, которому удавалось бы сделать все, за что бы он ни взялся. В этом смысле мы все неудачники. Вся суть в том, чтобы не потерпеть неудачи в разумном направлении и в стойкости своих усилий в жизни. И вот тут-то наше тщеславие нередко сбивает нас с пути. Оно заводит нас в такие запутанные положения, из которых мы потом выходим разбитыми, тогда как гордость, напротив, охраняет нас, сдерживая наши притязания строгой разборчивостью и укрепляя нас своей стойкостью.

Он ощутил в своем пересохшем рту тошнотворный, липкий привкус страха - не того простительного страха перед ясным, удивленным взглядом молоденькой девушки, но страха смерти и страха, который благородный человек испытывает перед трусостью.

– Не давайте сбить себя с толку, – торопливо продолжал капитан. – Ведите судно навстречу. Пусть говорят все, что им угодно, но самые высокие волны идут по ветру. Навстречу, всегда навстречу – вот единственный способ пробиться!

– Это налетит внезапно, – сказал капитан Мак-Вир, – вон оттуда, я думаю. Хотя все это одному богу известно. Книги годятся лишь на то, чтобы забивать вам голову и действовать на нервы.

На исходе дня генерал д'Юбер возвращался домой и, шагая среди виноградников, чувствовал себя то ужасно несчастным, то необыкновенно счастливым, а иной раз погружался в глубокую задумчивость, но всегда с неизменным ощущением полноты жизни, какого-то особенного подъема, присущего художнику, поэту, влюбленному - людям, одержимым большим чувством, высокой думой или возникающим перед ними образом красоты.

Он устал и чувствовал себя духовно опустошенным; такое состояние наступает после утомительной беседы, когда человек высказал свои глубочайшие верования, созревавшие в течение долгих лет. Действительно, он, сам того не подозревая, выразил свое кредо, и на Джакса это произвело столь сильное впечатление, что он долго стоял по другую сторону двери и почесывал голову.

Но, допустим, я изменю курс и прибуду на два дня позже, а они меня спросят: "Где же это вы были, капитан?" Что я им скажу? "Старался улизнуть от непогоды", - пришлось бы мне ответить. "Должно быть, погода была чертовски скверная?" - сказали бы они. "Не знаю, - ответил бы я. - Я ловко от нее улизнул".

Его гордость (а гордость всегда стремится к истинному успеху) не могла удовлетвориться ничем, кроме любви. Но так как истинная гордость несовместима с тщеславием, он не мог представить, с какой стати это загадочное создание с сияющими глубокими очами цвета фиалки будет питать к нему какое-нибудь более теплое чувство, чем равнодушие.

Буян, рубака, лихой кавалерист, он смотрел на войну попросту - она представлялась ему нескончаемой вереницей поединков, чем-то вроде сплошной массовой дуэли.

Командир круто повернулся в надежде поймать истину на лету. Ибо истина - не прекрасное созданье, живущее на дне колодца, а пугливая птичка, которую можно поймать только хитростью.

Недоумение есть чувство, несовместимое с рангом полковника кавалерии.

Ведь на дуэли, ясное дело, для того и дерутся, чтобы кто-нибудь из дерущихся был по меньшей мере ранен, если не убит наповал.

Удел того, кто командует, – одиночество.