Цитаты из книги Манюня

Воздух был звонким и чистым и невесомым, словно перышко. С каждым вдохом он наполнял лёгкие газированными пузырьками счастья - хотелось взлететь и бесконечно парить над землёй

— У нас таинственное шевеление в волосах, — хором выдали мы наш страшный секрет, — мы решили набрать полную ванну теплой воды и нырнуть в нее с головой на час, чтобы вошки задохнулись! Ба изменилась в лице. — Какой кошмар, — запричитала она, — то есть вошки бы утопли, а вы — нет?!!!

Вот почему отец, натренированный ежедневным общением с непредсказуемыми тетеньками, не робел перед Ба. Да и Ба признавала в нем если не равного, то хотя бы полноправного собеседника и относилась к нему с большим уважением.

Ба ваяла и творила, как Антонио Гауди на стройке собора Святого Семейства — без чертежей и набросков.

Потому что откуда-то ты знаешь — боль эту расплескивать нельзя. И ты бредешь слепым котеночком сквозь темноту, потом останавливаешься, прислушаешься к себе — болит? Болит, отзывается душа. И ты тихонечко идешь дальше.

... радуга раскидывалась над домом Ба и связывала противоположные концы горизонта разноцветной подарочной лентой...

— Чтобы тарелки сияли чистотой, — не поддавалась Ба, — иначе если оставите их грязными, то что случится? — Наши мужья будут некрасивыыыыымииии, — выли мы. — Ага, — поддакивала Ба, — и каждый раз, просыпаясь с утра и глядя на безобразное, волосатое и клыкастое лицо своего мужа, что вы будете думать? — Что он такой некрасивый потому, что мы в свое время не доедали тушеныыыые овощиии!

-Сергей Максимович, не о том беспокоишься,- говорила Натэла,- переживать надо за то, что твой двенадцатилетний сын четыре года занимается борьбой, а его восьмилетняя девочка в два приёма уложила.

-Деточка,- обернулся к ней дядя Миша,- неужели тебя во мне ничего, кроме плавок, не привлекает? -Да я первым делом хочу срам прикрыть

-...У меня иногда целые звёздные системы выскакивали из глаз от подзатыльников Ба. Хотя я никогда в жизни себе в нос ничего не засовывал.

— Женщина, — грохотал папа, когда крыть ему оказывалось практически нечем, — если говорит мужчина, ты должна молчать! — А кто это тебе такое сказал? — возмущалась мама. — Оставь свои домостроевские замашки для других. Меня этим не проймешь!

• Кировабадци! — орал папа в ответ. Когда папа называл маму «кировабадци», то всем становилось ясно — у папы закончились аргументы.

- ...сама ты чучело, понятно тебе? А это моя коза Маньяк, ещё слово поперёк скажешь – и я её на тебя натравлю. Учти, она бодливая, да, Маньяк?

-Вы сейчас у меня попляшете со своими вошками!

Мы в ужасе жались по периметру борта грузовика. Сесть было некуда. В довершение ко всему оказалось, что металлические части кузова проржавели насквозь, а каждый уважающий себя ребенок из замученной дефицитом советской семьи четко помнил — ржавчину с одежды не извести ничем. Если только атомным взрывом. Вместе с одеждой. Поэтому, хоть все и вцепились в борта грузовика, но старались держаться от них на расстоянии вытянутых рук.

"И потом "поедем" - это же хорошее слово!"

Горы...Вы знаете, горы... Как вам объяснить, что для меня горы... Горы, они не унижают, тебя своим величием и не отворачиваются от тебя, вот ты, а вот горы, и между вами - никого.

- Я и не знала,что Ба умеет плакать, - покачала головой Каринка. - Еще как умеет, очень даже умеет. Просто скромничает, - вздохнула Манька. - И часто она плачет? - Никогда!

- Пятью семь... пятью семь...двадцать восемь! - зачастила Каринка. - Нет,тридцать пять. Да что же это такое, - воскликнула она, - какой идиот придумал таблицу умножения? - Тот же идиот, который зиму придумал, - не расстерялся папа.