Цитаты из книги Манюня

– Ба, – Маня намотала на палец прядь своих каштановых волос и подняла глаза к потолку, – а если бы мы поклялись, а потом не сдержали своего слова, что бы тогда с нами случилось?
– У вас бы вытекли кишки, – в сердцах бросила через плечо баба Роза. Она стояла к нам спиной и месила тесто, лопатки яростно ходили под ее цветастым платьем, – у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами!
Мы притихли.
– Хорошо, что мы просто говнюки, – шепнула я Мане с облегчением.
– Ага, – выдохнула она, – если бы у нас между ногами всю жизнь мотались кишки, было бы хуже!

Ба: Ну что, тебе как всегда? Мир во всем мире привезти? Общий хохот. Наринэ: Ба, привези мне длинное платье. И туфли на каблуках! Ба: Так и запишем, сарафан и сандалики. Маня: И мне, и мне! Чтобы мы в одинаковой обуви ходили. И в одинаковых сарафанах. Только не забудь мои сандалики взять на три размера меньше! — На три размера меньше — это да, — вздохнула Ба. — Надя, дай мне листочек и карандаш, чтобы ласты этого чудо-ребенка обмерить. — Баааа, — заныла я, — а чего это ласты! Вы меня постоянно обзываете! То ласты, то шнобель, то каланча! То чудо-ребенок, — подумав, до кучи добавила я. Ба постелила на полу лист бумаги. — Правую ногу ставь! Говорю правую, — инструктировала она, — правая нога обычно больше левой. Я нехотя поставила ногу на бумагу, и Ба принялась обводить мою ступню карандашом. — Деточка, — прокряхтела она, — если в одиннадцать лет у ребенка тридцать восьмой размер ноги, это как называется? Могу лыжами называть, если ласты не устраивают. — Баааа! — Нариночка, деточка, ты не переживай. Вот по молодости у меня нога тоже была тридцать восьмого размера. А теперь какого? — Какого? — с надеждой спросила я. — Сорокового! — Аааааа, — забилась я в истерике и убежала в свою комнату — оплакивать свои ласты. — Надя, я, кажется, не совсем удачный пример привела, да? — долетел до меня голос Ба. — Ну как сказать, тетя Роза, — заюлила мама, — в общем-то, да, конечно, не совсем удачный. Но в целом поучительный.

Сначала мы дружно чистили зубы, а потом, лежа в кроватях, рассказывали друг другу, что каждая из нас попросила у Деда Мороза. ... — Я попросила собачью упряжку, — призналась Каринка. ... — А я попросила, чтобы меня больше не заставляли играть на скрипке, — вздохнула Манька. — И еще попросила много игрушек и длинное платье. Ну, и по мелочи. — А чего по мелочи? — навострили мы ушки. — Не скажу, а то будете смеяться. — Ну пожалуйста! — Нет, — уперлась Манька, — пусть лучше Нарка расскажет, чего она попросила. — Я попросила мир во всем мире, — надулась от гордости я. — А себе? — А себе ничего. — Ну и дура, — фыркнула сестра. — Сама ты дура! — обиделась я и полезла в драку. Но с Каринкой драться прямо-таки бесполезно. Каринка оглушила меня одной левой и оставила умирать на кровати. — Ну зачем ты к ней полезла? — зашептала мне на ухо Манька. — Жить тебе, что ли, надоело? — Наверно, — вздохнула я.

А седьмого июля мы справляли Дядимишин день рождения. Мама с Ба приготовили множество вкусных блюд — салаты из свежих и печеных овощей, форель в вине, буженину, плов с гранатом, борани[2] из цыплят. Папа собственноручно замариновал мясо для шашлыка. «Шашлык не терпит женских рук!» — приговаривал он, пересыпая мясо крупной солью, горными травами и кольцами лука. Стол решили накрыть во дворе, потому что дома было очень душно. И мы суетились между кухней и тутовым деревом, перетаскивая приборы, бутылки с минералкой и лимонадом, а также стулья.

— Хи-хи-хи, — тоненько засмеялась я, — а я, главное, иду по лесу… — Вы заткнетесь или как? — раздался грозный окрик моей сестры Каринки. — Совсем с катушек съехали, на дворе ночь, а они тут разговоры затеяли! Мы притихли. Сестра заворочалась в постели, посмотрела на часы: — Три часа ночи! — прошипела она. — Если еще хоть раз пикнете, то потом сильно пожалеете, понятно? — Ты сама храпишь, как наш Вася, когда взбирается на подъем, — пошла в бой Манька. — Я тебя предупредила, и ты меня услышала! — отрезала Каринка и повернулась на другой бок. В детской воцарилась тишина. Только слышно было, как тикают часы.

Потом мама прочла нам лекции о членовредительстве и о косоглазии. Напугала до смерти. А вечером мы с мамой пошли провожать Маню до ее дома. Повели ее буквально под белы рученьки. Маня постоянно норовила вырваться и убежать в неизвестном направлении. — Я все улажу, не бойся, — увещевала ее мама, но, судя по ее бледному лицу и блуждающему взгляду, сама побаивалась реакции Ба. В Манин двор мы заползали как на минное поле. — Посидите пока здесь, — прошептала мама нам и вошла в дом. Все видели мультик «Рикки-Тикки-Тави»? Помните, как Рикки-Тикки-Тави бился в гнезде с Нагайной? Вот приблизительно так все и выглядело. Мы с Маней сидели на скамеечке под тутовым деревом и дрожали как листья на ветру, а в доме происходили какие-то тектонические процессы, извергались вулканы и образовывались новые материки. Потом на веранду выползла мама. Волосы ее были маленько всклокочены, под глазами пролегли темные круги. — Все! — вытерла она пот со лба. — Ба уже не сердится. И она взяла Маню за руку и повела ее в дом. Я осталась сидеть на скамейке. Мне вдруг стало очень жалко маму. У нее впереди был трудный вечер — скоро с работы должна была вернуться мама Рубика тетя Грета. И маме сначала надо было оправдываться перед тетей Гретой за фингал Рубика, а потом, приговаривая «сколько можно», выкручивать Каринке уши.

Цукаты, которые делала Ба, были невроятной восхитительной, просто фантастической вкусноты. Съедались они в момент, зато на готовку требовали бесконечной возни и терпения. Для начинки Ба обжаривала в большой чугунной сковородке фундук, шелушила его, потом перетирала в ступке. Далее она добавляла орехи сахарного песка, корицы, ванили, совсем чуть гвоздики. Ставила в большом медном тазу вариться густой сироп. Пока сироп закипал, Ба начиняла ореховой смесью груши. Для цукатов покупались чуть недозрелые плоды сорта "Дюшес летний". Ба выковыривала острым ножом чашечку и сердечко груши и начинял его ореховой смесью. Важно было сохранить у груш хвостики. Потому что потом за эти хвостики их опускали на несколько секунд в кипящий сироп и укладывали вккуратными рядами на подносы. Далее груши накрывались марлевой тканью (от мух и других насекомых) и сушили в тенечке. Через три часа процедура повторялась - груши на несколько секунд окунали в кипящий сироп и выставляли обратно во двор. После десятого-двенадцатого захода плоды покрывались вязкой карамельной пленкой. Пахли они просто умопомрачительно - сладко-пряным ииореховым, и ничего кроме преступного желания сожрать их, не вызывали.