Цитаты из книги Манюня

— Надо будет откопать его завтра и посмотреть, улетела его душа или еще ТЕПЛИТСЯ В ГРУДИ, — задумчиво протянула Манька. — Ты чего? — возмутилась я. — Какое там теплится, он ведь умер! — Ну ты же слышала, как Ба рассказывала про гойские выкрутасы Иисуса с воскрешением? — Манька сорвала с ветки листик и намотала его на палец. — Может, это птичий Христос? Мы в задумчивости уставились на могилку. Потом, как по команде, подобрали два деревянных прутика, сложили крест-накрест, обмотали травами, чтобы крестик не распался, и воткнули в одинокий холмик.

Потом Манька пошла в первый класс и влюбилась в мальчика из параллельного «Г». Звали мальчика Араратом, и отчаянно грассирующая Манька из кожи вон лезла, чтобы правильно произнести его имя. Впрочем, тщетно. Два «р» подряд были непосильной для Манюни задачей – она начинала булькать и тормозить уже на первом слоге. Правда, сдаваться не собиралась.

– Агхагхат, – приперла как-то к стенке своего возлюбленного Манюня, – а как тебя по отчеству зовут?

– Размикович, – побледнел Арарат.

– Издеваешься надо мной, что ли? – рассердилась Манька и ударила его по голове портфелем.

А потом уже дядя Миша своротил шкафчик на кухне. И Ба долго не могла его простить и ежечасно перечисляла свои потери: -Сервиз кофейный, чешский. Который я из Новороссийска привезла. Фая Жмайлик сутки простояла в очереди, чтобы раздобыть два таких сервиза! А ты его за одну секунду угрохал, дундук ты непролазный! Опять же керамические статуэтки из серии «Народы Советского Союза». Разбил узбечку с косичками, киргизского чабана с овцой и молдаванку с кувшином на плече! А главное,- здесь Ба переходила на ультразвук,- молочник белый загубил! А это была единственная память о твоей бабушке!!!

– ..моей маме, например, тридцать пять, и она очень даже ничего, – засопела я. – Так то мама! А то ты! – вздернула брови Седа и постучала согнутыми пальцами себя по макушке. Звук получился таким громким, что все вздрогнули. – У тебя что, голова деревянная? – Маня подошла к Седе и постучала ее по лбу. – Можно? – Чего спрашиваешь, раз уже постучала? – обиделась Седа. – А чего это у тебя голова как барабан гудит? – не осталась в долгу Манька. – Ничего ты не понимаешь. Ты меня по лбу когда постучала, громко гудело? Маня еще раз постучала по Сединому лбу, а потом, для сравнения, постучала по своему. – Да вроде нет. – То то. Если хочешь, чтобы звук получился громким, надо втянуть нёбо, будто ты говоришь «О», сложить губы трубочкой и только тогда постучать себя по голове. И не по лбу, а по макушке. И все <...> кинулись тренироваться на своих несчастных черепушках, стараясь «перестучать» друг друга. Хорошо, что тихий час вскорости закончился, иначе мы бы себе последние мозги стуком вытрясли.

Скоро мы уже были на месте. Я хотела толкнуть калитку, но Маня схватила меня за руку. – Подожди! – Чего тебе? – А парижская осанка? – Ах да! – хлопнула я себя по лбу. – Парижская осанка! Мы плотненько прижались спиной и пятками к забору, задрали к ушам плечи, завели их назад и плавно опустили. Постояли какое то время, привыкая к «парижской осанке», и наконец отколупались от забора. – Ну, как я выгляжу? – скосилась я на Маню. – Шикиблеск! – шепнула уголком рта моя подруга. Она вышагивала так, словно аршин проглотила, и выглядела как истинная француженка. Мы толкнула калитку и вошли во двор. Шли рядышком, гордо задрав головы и отклячив назад попы. Шеи были вытянуты сильно вверх, ключицы воинственно торчали вперед, ноги мотались где то далеко внизу и даже чуточку, кажется, позади. Обе от напряжения косолапили и дышали с большим напрягом. – Я так долго не выдержу, – пожаловалась я Мане. – Главное – до стульев добраться, а там можно и расслабиться, – подбодрила она меня.

Дядя Миша увидел нас и замедлил шаг. По причине близорукости он сначала прищурился, потом, не поверив своим глазам, оттянул пальцем уголок века сначала одного, потом обоих глаз. Мы подошли поближе. Зрелище, открывшееся Дядимишиному взору, судя по всему, было настолько неожиданным, что он какое то время в остолбенении изучал нас. Мы, видя выражение его лица, снова тоненько заскулили. – Здрассьти, дядьмиш, – сквозь слезы прошептала я. – Мать вашу за ногу, – к дяде Мише наконец вернулся дар речи, – дети, кто это так с вами? – Это Ба! – Манюня уже ревела в три ручья и от обиды заглатывала целиком слоги. – Она ска… что мы… буууудем… черявые… черявые… как… как… как… как… – Как Жооопли, – внесла свою лепту во вселенский плач я. – Как ктооооо? – У дяди Миши глаза полезли на лоб. – Какой такой Жопли?! – Наркоманкааа и дебоширкаааааа Жоооплиии, – нас с Маней уже невозможно было остановить. Мы разом ощутили весь ужас нашего положения – лысые! на все лето! не погулять! в булочную за слоеными трубочками не сбегать! в речке не искупаться! и самое ужасное – сверстники засмеют! Дядя Миша попятился к дому. – Маааааааааам?! – позвал он. – Что ты с ними сотворила? Был уговор обработать волосы керосином и продержать девочек вдали от огня какое то время! Ба вышла на веранду. – Стану я вас слушаться! – проворчала она. – Потом еще спасибо мне скажете, когда у них отрастут пышные кудрявые волосы! – Зачем кудрявые! У Маньки они и так были кудрявые! – Дядя Миша наклонился и принюхался к нашим головам. – А чем это ты их намазюкала? – Это маска! Рецепт Фаи, которая Жмайлик! Надо в равных пропорциях смешать порошок синьки, бараньи катышки и развести это дело в яичных желтках, – стала перечислять Ба. – Бараньи чего? – подскочили мы с Манькой. – Катышки, катышки, – покатился со смеху дядя Миша, – сиречь какашки! Мы с Манькой потеряли дар речи.