Коллекционер

Единственное, что у старика сохранилось, это пуповина, связывающая его с прошлым.

Геометрия. Безопасность, скрывающая отсутствие какого-либо содержания.

Казалось, все в моей жизни идет прекрасно. В ней был Ч.В. И это казалось странным. Возбуждающим. Волнующим.

Я не из быстрых молодых людей, никогда локтями никого не расталкивал, у меня, как говорится, более высокие устремления. Крачли часто говорил, в наше время если локтями не поработаешь, ничего не добьешься, и еще он говорил, взгляни на старину Тома, многого он добился лизаньем вышестоящих задов?

Я тщеславна. Я не одна из них. Я только хочу быть с ними. А это не одно и то же.

Все больше страданий. Все больше страдающих. И все напрасно.

...я подумала – теперь все, кроме нас (да и мы тоже не без греха), так же эгоистичны и жестоки, только у одних эгоизм и жестокость робки, глубоко запрятаны и принимают извращенные формы, а у других вполне очевидны, грубо и резко выражены.

Насилие, применение силы – это дурно. Если я прибегаю к насилию, я опускаюсь до его уровня. Это означает, что я больше не верю в силу разума, сострадания и человечности. Что я способна помогать несчастным только потому, что это тешит мое тщеславие, вовсе не из истинного сострадания.

Такое чувство, что вот сейчас кончится, исчезнет все: музыка, мы, луна, все на свете. Что вот сейчас проникнешь в самую суть вещей и обретешь печаль, вечную и неизбывную, но прекрасную, светлую, словно лик Иисуса Христа.

Я часто ощущаю это, общаясь с ним: жалкий, маленький, съежившийся от страха уродец – его добродушие – раболепно подчиняется могущественному великану подлости и зла.

...мы обычно не видим, как выражается бурная страсть.

А я здесь так быстро взрослею. Расту, как гриб. А может быть, это просто оттого, что я утрачиваю душевное равновесие? А может быть, все это сон? Колю себя острым кончиком карандаша. Но может быть, и это мне снится?

Тишина. Сейчас я уже стала привыкать к ней. Но она ужасна. Ни малейшего звука. Создается ощущение, что все время чего-то ждешь.

Милый мотивчик, говорю.
– Вам нравится? – спрашивает.
Да.
– Тогда мне – нет.

Странно, как одно тянет за собой другое.

– Просто я хочу вас понять.

Что случилось? – говорю.
– Просто захотелось вволю повизжать.

– Вы даже этих никому не показываете, ни с кем не делитесь! Ну кто это видит? Вы, как скупец деньгами, набили свои ящики красотой и заперли на замок.

Вдруг показалось, что все это — великолепное приключение, о котором когда-нибудь я буду рассказывать всем и каждому. Словно о партии в шахматы со смертью, в которой мне неожиданно удалось одержать победу.

Я в отчаянии оттого, что людям в этом мире не хватает сочувствия, любви, здравого смысла.