Кто по тебе плачет

Воробушек мой! Ты одарил меня этим благом - благом заботы не о себе, не о своих делах и печалях, не о своей карьере, не о своем удовольствии - заботы о другом. Человек не может ни о ком не заботиться. Эту и еще одну великую тайну открыл мне ты...
...Ты научил меня бескорыстной преданности, позволил догадаться, что это такое быть незаменимым, единственно нужным без каких-либо условий, потайной пользы для себя. Ты - мне, я - тебе, мы очень, мы так нужны друг другу! Солнышко мое, дружок настоящий, человек настоящий.

Человечки мои крохотные! Может быть вас очень много? Так переполнилась вами земля, что многие перестали удивляться вам, и бесполезно им что-нибудь объяснять. Вы приходите в этот сложный мир как пришельцы из космоса, храня в себе негасимую тайну, хрупкое чудо истинной человечности, готовые поделиться ей с нами, такими большими, уставшими, трудными, если мы сами не погасим ее, медленно, постепенно, упорно и настойчиво не сделаем из вас подобных себе: умудренных или неумудренных, умелых или неумелых, но всегда и навсегда погашенных.

Мы надели рубашки, мы надели нарядные курточки. Мы едем на выставку международной книги, туда, где наша мама работает гидом. А вокруг шумных павильонов стоят ракеты, настоящие самолеты, куда можно войти и выйти, настоящие спутники. Там же есть веселый детский городок с аттракционами, есть прохладные тележки с мороженым, есть открытый вагончик, умеющий бегать по всей выставке от павильона к павильону, есть фонтаны, есть музыка, есть наша строгая, но все-таки мама, есть красные дорожки, по которым идешь, подпрыгивая.
Мы вошли с тобой в этот книжный базар. Мама стояла строгая, в окружении очкастых людей, среди нарядных, как флаги, бесчисленных детских книг. Ты закричал на весь огромный павильон: «Мамочка, мама»! И кинулся к ней сиянием радости. «Не шуми, – сказала она стиснутыми губами, – веди себя прилично»! Хотя не крик ребенка, может быть, гром салютных пушек едва осилил бы неумолчный вокзальный гам. «Веди себя тихо...». А куда же девать радость?... «Мамочка, – не унимался ты, – мы пришли!..».
Строгая, такая близкая женщина больно сдавила мальчику руку, резким движением. Померкли обложки детских книжек. Праздник угас. Ну, где и когда может остаться праздник, если плачет навзрыд обиженный ребенок?... То ли за то, что нарушил некий воображаемый ритуал представительности, или за то, что некстати показал кому-то себя и папу... Я до сих пор не знаю, не могу постичь...
Непоправимое предательство, навсегда непоправимое... На какой мусор меняем то, чему нет и цены...

Не видишь, не понимаешь радости в общении с маленьким человеком, и всё дома начинает нам казаться монотонным. Ищем выход на стороне, где можно просто мелькнуть и привидеться увлекательным, красивым, остроумным, интересным. Дома заботы нудные, потому что постоянные. Зато в мелькании легко: есть ощущение заботы, великодушия, благородства. Больше и не надо. Главное, что нудности нет. Все болячки, тревоги, недуги оставлены дома, как смытый водой пот в домашней ванной...
Наконец, видел я таких, кто не способен жить среди людей, в семье, около ребёнка. не умеет, а пребывает на беду себе и другим. Думается, не умеешь, так не берись, откажись. Очень просто избавить себя от хлопот. Останься одиноким!.. Боятся, не хотят! Страшно быть одиноким. И неспособные к общению, прилипают к другим, отнимая душевное равновесие. пустячок, без которого ни воспитания, ни учёбы, ни отдыха, ни работы, ни радости... По-моему, вот где начинается любая настоящая беда...

В пустом вагоне ехало нас человек десять. На коленях у женщины сидел ухоженный мальчик лет приблизительно трех. Живой, как пружинка. Мордашка его меня поразила. Все в ней отражалось. Мелькание станций, шум движения, люди незнакомые, свет и скорость, нарядный журнал у соседа. И что-то еще такое вокруг, чего многие взрослые давно уже не видят. И я подумал до смешного категорично и ясно, что единственное человеческое лицо в этом вагоне у ребенка...
Никого не хочу моим определением обидеть. Граждане сидели, кажется, не глупые. Но с такими отрешенными погашенными лицами, чуть не масками... А в нем все жило и светилось. Мы встретились глазами. И что же я прочел в них?... Едем, дядя! Летим! Правда, хорошо?...

Когда-нибудь построят города, где будут властелинами дети. Куда не войдёт ни один взрослый, занятый лишь только своими победами, успехами или неуспехами, своими делами или своим бездельем. Пропуском в этот город будет звание Человека. Ему позволят жить среди малышей, носить высокие титулы Отец и Мать. У всех остальных будут свои холодноватые скучные деловые размеренные практичные города с домами особой холодноватой полурадости, ни к чему не обязывающих встреч, города без единого ребёнка на улицах...

Я спросил, не казалось ли ей, что многие как бы заключают с мамами договор, где высокая сторона и невысокая сторона по буквам и полочкам оговаривают условия проживания. Такая-то или такой-то словно обязуется пунктуально, ежедневно обеспечивать невысокой стороне завтрак, обед и ужин, известное количество рубашек и ботинок, неограниченное множество игрушек и телевизора, поход в кино раз в месяц, прогулки в соседний парк один раз в полугодие... За что невысокая сторона, в свою очередь, обязуется в положенное время вставать, раз в день умываться и три раза в день мыть руки, не бегать по комнате и не кричать, не стоять на голове, не обращать на себя внимание, когда высокой стороне это ни к чему. Не спрашиать, как зовут мальчика, того, который в прошлом году подарил тебе жука, если высокая сторона в этот момент по телефону... При соблюдении всез правил соглашения, обе стороны гарантируют спокойное совместное проживание... А если начнётся нешуточная война с ребёнком под названием Воспитание, то это лишь вколачивание в него правил ненарушения вашего покоя...