Цитаты из книги Стоик

У него было и еще одно заветное желание — построить больницу в Нью-Йорке. Надо что-то сделать в этом направлении. (...). Люди, оказавшиеся без средств и без пристанища, смогут получить там отличную медицинскую помощь и уход.

Элоиза и Абеляр! Гид рассказал всем известную трагедию этой злосчастной пары.

Кладбище Пер-Лашез. Он останавливался то перед одним надгробием, то перед другим, рассматривал их — и вдруг снова почувствовал, что дела до сих пор занимали слишком большое место в его жизни: они помешали ему узнать творения многих и многих великих мыслителей и художников.

Он глубоко задумался, размышляя о поразительном крае (о Норвегии), который лежал перед ним. Как непохожи эти северные места на весь остальной мир, как чуждо им все, что связано с крупной промышленностью, с банками, — такой характер, такие устремления, как у него, Каупервуда, здесь вовсе ни к чему.

— Мы, норвежцы, научились довольствоваться тем, что у нас есть. И мы знаем мир не по книгам, а как он есть на самом деле, хотя мы и любим книги и ценим ученость. У нас почти нет неграмотных (...).

Есть у нас и знаменитые литераторы, и музыканты — Григ, Гамсун, Ибсен, Бьернсон. -(Шкипер).

Каупервуд убедился, что они (англичане) как-то даже бессознательно умеют сочетать отдых и удовольствия с делами, будь то торговля или финансы, а вот здесь, в Америке, как говорится, бизнес превыше всего.

На сей раз Каупервуду было нелегко привыкать к жизни в Нью-Йорке, да и в Америке вообще. Со времени поездки в Лондон его взгляды изменились.

Мерно постукивали колеса. Протяжно гудел паровоз. А за окном мимо Каупервуда проносились поля и равнины, как проносится неудержимым потоком время, — и он сквозь дремоту думал о жизни и о тех переменах, которые несет с собою бег времени.

- Подумать только, чтобы человек мог так низко пасть!

И она, жена Фрэнка Алджернона Каупервуда, по воле своего коварного мужа стала жертвой таких интриг! Теперь все знают, что она — нелюбимая жена, до того постылая и ненавистная, что муж вынужден нанимать кого-то, лишь бы отделаться от нее.

Словно искусный шахматист, Каупервуд обдумывал ходы, с помощью которых можно было бы перехитрить всех, кто из желания поддержать национальный престиж или из чисто эгоистических побуждений противодействовал его планам прибрать к рукам лондонскую подземку.

— Был ли когда-нибудь на свете другой такой отъявленный плут? -(Беренис).

— Ничего подобного. Перед вами просто молодой честолюбивый американский бизнесмен, который пытается проложить себе путь в английских финансовых джунглях! -(Фрэнк).

— Фрэнк! Ты же знаешь, я не могу уйти от тебя. Это выше моих сил. Это все равно, что душу разорвать пополам. -(Беренис).

— Когда ты кем-нибудь увлечен, ты сама щедрость. -(Беренис).

— Для меня ты — единственный, Фрэнк, другого такого нет на свете. -(Беренис).

Больше всего поразила Беренис библиотека, она оглядывала ее с чувством благоговения, — графы Стэйны собирали книги из поколения в поколение свыше полутора веков, и теперь это было настоящее сокровище.

Он невольно задумался над бренностью человеческого существования. (...). И как же тщетна, как кратковременна борьба, которую ведет человек! Вот он, в 60 лет, снова чуть ли не с юношеским задором вступает в эту борьбу.

Все его мимолетные романы были всегда пронизаны ощущением молодости, веселья, красоты.

Как это почти всегда с ним бывало, его чувственные восторги длились недолго. В самой его крови было нечто такое, отчего он со временем — неизбежно и неожиданно для себя — почему-то терял всякий интерес к предмету недавнего увлечения.

Беренис было тем интереснее сравнивать этих людей, что она видела, какое сильное впечатление произвела она на Стэйна.

Английский аристократ — и Фрэнк Каупервуд, американский финансист, магнат городского железнодорожного транспорта!

Она слишком робка. Ей надо внушить уважение к самой себе, тогда и другие будут ее уважать.