Песня чудовищ

Ружан издал смешок:
— Быть может, ты смеешь? Ты ранил её. Стрелы хуже поцелуев. Уж я знаю.

Лита не могла понять, какие чувства вызывает в ней этот новый, повзрослевший Ивлад: уже не нежность, а что-то другое, более терпкое и горячее. Лита зажмурилась, прогоняя непрошенные мысли.

Ей хотелось быть с ним таким — юным, улыбчивым, полным какого-то незримого света, как колдовское яблоко Серебряного леса. Хотелось, чтобы он видел её каждое новолуние — не против её воли, не посреди неуклюжего превращения, а уже после него, видел её не чудовищем, а стройной рыжеволосой девушкой. Хотелось испытать то, о чём шептала Нежата тогда, у костра.

Лита залюбовалась ими: вспоминались рассказы Нежаты у костра, от которых розовели щёки.

— Ты как? — Ивлад тронул Нежату за руку. Сестра быстро улыбнулась.
— Как девушка, которую предал жених. Обычно, в общем.

— Ну... раз ты попробовала... Наверное, я пойду.
С колотящимся сердцем он развернулся к избам служанок. Порыв Литы совсем не помог ему разобраться в своих мыслях, хотя и был, бесспорно, приятным.

— Ты — царевич, Ивлад. Ты не можешь просто так отречься от своего происхождения и принять судьбу, выбранную за тебя кем-то другим.

— Это разумно: стараться сберечь ту силу, которая тебя защищает. Благодарю, царевич.

Смерть — это сила, которой нет равных. Она благородна, стремительна и холодна. Но по твоему негодующему лицу я вижу, что для тебя это слово значит нежно иное. Вы много лет жили во дворце с умирающим царём, поэтому для вас смерть — немощь и безумие, следы на тебе и затхлый воздух в покоях. Но не путай верховных колдунов с простыми людьми.

Ты ведь знаешь, Рагдай: никто о тебе не заговорит, пока ты сам не скажешь. И твоё слово возвысится эхом других голосов, превращаясь из одного во множество.

— От них одни беды. От этих чудовищ. Кто они, Рагдай? Ты уверен в том, что птицы с женскими лицами — то, что Аларии стоит беречь и чтить? Раз Стрейвин так хочет владеть ими, так пусть забирает. Чтобы никто больше не погибал за них.

— Войны разгораются, чтобы в них пали лучшие, — успокаивающе произнёс он. Не бывает войны без смертей.

Та битва была страшнейшей — но ни капли крови не упало на палубы царских ладей. Вот оно, истинное коварство колдовства: оно заставит тебя медленно сгорать в безумии, лишь однажды показав свой оскал.

А насчёт человека... Люди умирают, колдунья. Рано или поздно. И бывает, что смерть — милосерднее жизни. Я видел много смертей, и я знаю. Это злой человек. он ранил девоптицу и похитил её. Я хочу, чтобы он понёс наказание. Скажите, разве преступник недостоин кары?

— Потому что я хочу, чтобы ему было страшно перед смертью. А истинный ужас способно навести только колдовство. Уж я-то знаю...

«Недурно — это ваша одёжка и смазливое лицо. Моё колдовство — это поразительно», — хмыкнула про себя Михле.

Мне было страшно. Ты представить себе не можешь, каково это — носить в себе тайну, которая разом — и счастье и боль.

— Ну, люди привыкли к величию. Битвы, кровопролития, войны. А вы говорите про Прародительницу, дроздов и деревья. Мы разные.

... не нашлось бы во дворце места, куда не проникли девоптицы, но крепче всего засели в голове и сердце царя.