Блокадная книга

«Все силы любви, горе потери близкого человека — все уходило в стремление хотя бы похоронить, раз уж нельзя было спасти. Люди оставались людьми.»

Характерная фраза одной старухи: "Попадись он мне, сукин сын (речь идет о Гитлере), я бы ему дала баню!" А сама старуха еле говорит от слабости и старости. Все деревянные дома, ларьки и стадион Ленина – все снесено на топливо...

В 1918 году – по словам мамы – было в высшей степени развито так называемое мешочничество. Люди ездили в дальние деревни, там доставали хлеб, муку, масло, возвращались в Петроград и продавали из мешков все эти продукты, разумеется – за баснословные деньги. Но имевший тогда деньги был сыт, а сейчас может человек обладать миллионами, но, потеряв продовольственные и хлебные карточки на месяц, он неминуемо умрет с голоду, если только он уж не какой-нибудь феноменально предприимчивый человек.

"Слово" хлеб" обрело, восстановило среди всего этого свой символический смысл - хлеб насущный. Хлеб как образ жизни, хлеб как лучший дар земли, источник сил человека."

…Враг дожидался, когда Ленинград «выжрет сам себя». И непрерывно напоминал — снарядами, бомбами, листовками, — что пора, что он ждет.

О будущем лучше не думать... Будущего у нас нет... Но у родины будущее есть!

Надо иметь немалое мужество, чтобы, уходя, обречь на забвение все, чем восхищался, ради чего жил и творил.

Только тот, кто это пережил, тот понимает.

Я видел вчера на рынке девочку лет девяти в огромных дырявых валенках. Она меняла кусок подозрительного студня, — вероятно, собачьего — на 100 граммов хлеба. У нее были смертельно усталые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, согнутая спина, медленная, шаркающая походка, морщинистое, с опущенными углами рта лицо. Лицо усталой пожилой женщины. Разве можно это забыть когда-нибудь? Разве можно это простить?..