Детство Никиты

В нём была изорвана, как гнилая нить, линия жизни.

Как человек с повышенной чувствительностью, он видел в окружающем лишь то, что страстно хотел увидеть. Это была почти галлюцинация наяву.

Глаза его блистали, как сталь, стальная шашка свистела по воздуху… Ольга Вячеславовна с похолодевшей от волнения спиной глядела на него, упираясь острыми локтями в колени, прижав подбородок к стиснутым кулачкам… Казалось: рассеки свистящий клинок ее сердце – закричала бы от радости: так любила она этого человека…

В исступлении она все ещё верила в справедливость, придумывала фантастические планы – раздобыть бумаги и карандаш, написать всю правду каким-то высшим властям, справедливым, как бог.

– О чем торгуемся, – сказал он, – я лишь взаймы прошу у вас. Я бедный и хилый старик. А вы бог знает как понимаете мои слова. Я лишь люблю глядеть на чужое счастье, посмотреть в щелочку да послушать, как вздыхают два любовника. А деньги тут ни при чем, нет, ни при чем.

Лялечкина сила была в том, чтобы казаться дурой. Она очень нравилась пожилым, переутомленным работой мужчинам, ответственным работникам, хозяйственникам. Ее хотелось взять на колени и, раскачиваясь, забыть грохот и вонь города, цифры и бумажный шелест канцелярии.

Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому...

Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее войны. Города, где она проживала, были разрушены с неистовой яростью, все покривилось и повалилось, крапивой заросли пожарища, - человек жил под одной рогожкой. Человек ел и спал, и во сне все еще грезились ему виденья войны. Творчество выражалось в производстве банных веников и глиняной посуды - такой же, как в пращуровские времена.

Листочки декретов звали восстанавливать и творить. Чьими руками? Своими же, вот этими - все еще скрюченными, как лапа хищной птицы...

Не смерть страшна, но одиночество, безнадежное одиночество в вечной тьме. Это действительно страшно.
А. Толстой

Никита сам не понимал, почему ему скучно играть с мальчишками. Он вернулся домой, разделся и, проходя через комнаты, услышал, как Лиля говорила:
— Мамочка, дайте мне, пожалуйста, чистенькую тряпочку. У новой куклы, Валентины, разболелась нога, я беспокоюсь за ее здоровье.
Никита остановился и снова, как во все дни, почувствовал счастье. Оно было так велико, что казалось, будто где-то внутри у него вертится, играет нежно и весело музыкальный ящичек.

Глядел ей в глаза, как чахлая птица из подвала на весенний день… Уверяю вас, — в такой день такие глаза у женщины кажутся родиной.

"Искал покоя в мудрости,нашёл забвение среди природы".

... Васса Ниловна, городская учительница, обещавшая приехать погостить в Сосновку, написала, что «прикована к постели больной матери» ( ... ) Никита так и представлял эту Вассу Ниловну: сидит длинная унылая женщина в серой кофточке, со шнурком от часов, и одна нога её прикована цепью к ножке кровати.

«Так или иначе, Ольга Вячеславовна была предметом ежедневных пересудов, у жильцов закипали мелкие страсти, и не будь ее - в квартире, пожалуй, стало бы совсем скучно.»

На что мне душа, если нет ей погибели?

От страха у Никиты звенят в голове острые стекляшечки, сыплется песок мурашками по всему телу...

Читать такую книжку - точно кирпич тереть.

Небо на картинке серое, и цвет солнца серый.