Шкаф с кошмарами

Знаете, есть такая странная читательская особенность – отождествлять хоррор-автора с его текстами. Положа руку на сердце, могу с уверенностью сказать – никогда не слышал, что бы читатель считал автора фэнтези хорошим мечником или славным укротителем драконов просто по определению. Или там детективщика – великим сыщиком, автора женской прозы – роковой красоткой, фантаста – капитаном звездолета. Нет такого. Зато обозвать хоррорщика больным ублюдком – как здрасте.

– Я представляю интересы вашей соседки – миссис Ковальски, – Ольсон смерил меня недовольным взглядом. – Могу я войти?
– Нет, не можете, – вздохнул я, понимая, что столкнулся с кем-то похуже назойливых комми. Усредненный зануда, воняющий усредненным одеколоном, – куда ни шло, но представлять интересы миссис Ковальски может только конченная сволочь. Конченная усредненная сволочь.

оказалось, что не видеть зла — это еще не значит не слышать и не чувствовать его.

Он узнал этот тонкий силуэт, сидящий на спинке кровати, по-лягушачьи разведя в стороны углы коленок. Узнал, хотя видел всего раз, совсем недолго.

Она напоминала перегоревшую лампочку — тусклую, безучастную, выгоревшую изнутри. Никому не нужную.

В конце концов, мы живём в свободной стране, мать вашу! И ваша свобода заканчивается там, где начинается моя!

Разрумянившееся за день солнце медленно собиралось отходить ко сну. Как настоящий художник, оно не могло уйти, не закончив работу, и уж тем более не могло заснуть, закончив картину наспех. С чувством, смакуя удовольствие, солнце красило тени в багровый цвет.

Обернувшись, Димка увидел, как в полнейшей тишине бледнеет, вытягивается лицо Генки, спешившего сюда, чтобы наказать непокорного друга, и нашедшего свой кошмар. Как открывается его перекошенный рот, и из него вытекает, вываливается, выплескивается… безмолвие.

Димка даже не заметил, что уже несколько секунд его перепуганные вопли начисто заглушают писк Риты. Он вообще не слышал ничего, кроме плеска антрацитового черного тела, состоящего из толстых щупалец и гигантской головы, похожей на раздутый древесный кап. И не видел ничего, кроме двух огромных, каждый больше его роста почти в два раза, глаз — бездонных, умных и отчаянно злых. Затягивающих людские души и медленно переваривающих их внутри себя несколько сотен лет.