Дневник Мастера и Маргариты

М.А.Булгаков: "Некоторые мои доброжелатели избрали довольно странный способ утешать меня. Я не раз слышал уже подозрительно елейные голоса: "Ничего, после вашей смерти все будет напечатано!" Я им очень благодарен, конечно!"

(30.05.1931г.) Письмо Сталину.
"Нет такого писателя, чтобы он замолчал. Если замолчал, значит, был не настоящий. А если настоящий замолчал - погибнет."
"По общему мнению всех, кто серьезно интересовался моей работой, я невозможен ни на какой другой земле, кроме своей... К таким предупреждениям я чуток, а самое веское из них было от моей побывавшей за границей жены, заявившей мне, когда я просился в изгнание, что она за рубежом не желает оставаться, и что я погибну там от тоски менее чем в год."

(08.04.1935г.) "После первого тоста за хозяйку Пастернак объявил: "Я хочу выпить за Булгакова!" Хозяйка: "Нет, нет" Сейчас мы выпьем за Викентия Викентьевича, а потом за Булгакова!"
"Вересаев, конечно, очень большой человек, но он - законное явление. А Булгаков - незаконное!"

(15.10.1934г.) "Нервы у М.А. расстроены, но когда мы идем вместе, он спасается тем, что рассказывает что-нибудь смешное."

(25.08.1934г.) "Станиславский обнял М.А. за плечо, и так пошли.

• Что вы пишете сейчас?
• Ничего, Константин Сергеевич, устал.
• Вам нужно писать... Вот тема, например: некогда все исполнить... и быть порядочным человеком...

• Впрочем, вы не туда это повернете!
• Вот... Все боятся меня...
• Нет, я не боюсь. Я бы сам тоже не туда повернул."

... Война - это уравнение со многими неизвестными...

Несимпатичен мне Горький как человек, но какой это огромный, сильный писатель и какие страшные и важные вещи говорит он о писателе.

От всего сердца желаю тебе здоровья - видеть солнце, слышать море, слушать музыку.

Миша отвёз в Союз писателей, по их заявке, автобиографию и фотокарточку. Автобиография - сплошное кладбище пьес.

Пьяный Катаев сел, никем не прошенный, к столу. Пете сказал, что он написал барахло, а не декорации, Грише Конскому - что он плохой актёр, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьёзно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. - "Валя, вы жопа".

Ложусь спать.
Миша очарователен. Обожаю его!
---
Миша видел, что я пишу дневник, и говорит: напиши, что я очарователен и что ты меня любишь. Я и написала.

Впечатление такое, после чтения всех присланных либретто, - что хорошие либретто пишут разные люди, и каждый по-своему. А дурные все - пишет один и тот же человек. Пишет неграмотно, бездарно, но пишет без конца.

Диктуется 21-я глава. Я погребён под этим романом. Всё уже передумал, всё мне ясно. Замкнулся совсем. Открыть замок я мог бы только для одного человека, но его нету! Он выращивает подсолнухи! Целую обоих: и человека и подсолнух.

К сожалению, опять посылаю открытку, потому что сочинение большого письма тебе - это целое священнодействие.

Начал он с речей, явно внушённых ему, - с угрозы, что снимут Турбиных, если М.А. не напишет агитационной пьесы.
М.А.:

• Ну, я люстру продам.

М.А. сказал, что чувствует себя как утонувший человек - лежит на берегу, волны перекатываются через него...

М.А. говорит:

• Скажите, кто вас подослал?

• Довольно! Вы ведь государство в государстве! Сколько это может продолжаться? Надо сдаваться, все сдались. Один вы остались. Это глупо!

Особенную гнусность отмочил Мейерхольд. Этот человек беспринципен настолько, что чудится, будто на нём нет штанов. Он ходит по белу свету в подштанниках.

Ко мне подошёл какой-то человек и сказал: "Я узнал случайно, что вы - жена Булгакова. Разрешите мне поцеловать вашу руку и сказать, что мы, студенты, бесконечно счастливы, что опять произведение Булгакова на сцене. Мы его любим и ценим необыкновенно. Просто скажите ему, что это зритель просил передать".