Закулисье

- Бросай нож, стрелять буду!
И вот тут Ларинцева прошиб холодный и липкий пот. По всей видимости, кричавший обращался непосредственно к профессору, вот только никакого ножа в руках у последнего уж точно не было.

- Бросай нож, стреляю на поражение! Последнее предупреждение, не бросишь – стреляю!
Ну, и что прикажете делать в такой ситуации? Смех – смехом, а ведь могут и выстрелить.

-«Как глупо я, наверное, выгляжу», - продолжал раздумывать Николай Васильевич, - «не иначе, как эти засранцы меня на видео снимают, чтобы потом в интернете это выложить! Сейчас посмеются над стариком и уедут… Ну ничего, на эту шпану милиция есть!».

- Ну вот, лег, как миленький! А ты говорил, что в плечо стрелять придется.

• Это ты про плечо говорил, а я предлагал в ноги! – хохотнул второй говоривший, - да ты отсюда и в фонарный столб-то промажешь, чего там про плечо говорить.

  Приняв мысль, что лежать больше без надобности, профессор принялся подниматься с заснеженного асфальта, перенеся весь свой солидный вес на еще крепкую правую руку, левой рукой он пытался нашарить затерявшийся портфель.

  -«На меня в самом деле надели наручники?», - к удивлению самого профессора психологии, осознание этого факта затопило ужасом все остальное, как будто, наручники для него были хуже тупого пистолетного жала, еще недавно смотревшего ему, толи в грудь, толи в голову.

  -«Врешь»! - мысленно усмехнулся Ларинцев и подивился себе, с каким цинизмом в голове прозвучало слово

Приняв мысль, что лежать больше без надобности, профессор принялся подниматься с заснеженного асфальта, перенеся весь свой солидный вес на еще крепкую правую руку, левой рукой он пытался нашарить затерявшийся портфель. Николай Васильевич уже было начал говорить полицейским про то, как он испугался их вначале, приняв за обычных грабителей, про то, как он посмеется над этим впоследствии, но ход его мыслей вдруг резко прервала нога одного из стоявших рядом с ним мужчин. С легкостью и завидным проворством, находившийся по правую сторону от него полицейский, резко выбросил носок своего казенного ботинка вперед, подбивая опорную руку профессора.

-«На меня в самом деле надели наручники?», - к удивлению самого профессора психологии, осознание этого факта затопило ужасом все остальное, как будто, наручники для него были хуже тупого пистолетного жала, еще недавно смотревшего ему, толи в грудь, толи в голову.

И по его тону Николай Васильевич понял, что ни к какому участковому его не повезут, весь этот фарс с его, якобы, задержанием окончится для него прямо здесь и сейчас. Пытаясь собрать остатки мужества, доктор по психологии едва не расплакался

В мозгу у Ларинцева крутилось множество извинений, - «хотя за что мне ж извиняться-то?», - задала вопрос его рациональная составляющая. К извинениям примешались слова горечи и досады, фразы, окутанные просьбой и мольбой, прикрытые горькими слезами умиления. Но проклятый ком не позволил сложиться в слова бессвязным звукам.

– Брось нож, стрелять буду!
Этот крик, громкий и ясный, разрубил тишину вечерних сумерек, как топор – неминуемо и грубо. Николай Васильевич обернулся, близоруко щурясь в попытке рассмотреть происходящее у себя за спиной, сквозь яркие фары тарахтящего автомобиля. Получилось не очень, вдобавок ко всему, мешали хлопья липкого снега, застывшие поверх выпуклых линз старомодных очков в роговой оправе. Уже тот факт, что автомобиль смог подкрасться незамеченным к замечтавшемуся профессору, напрягал сознание последнего, а силуэты двух человек, угадывавшиеся в свете фар, бьющих в глаза и давящих на психику, лишь усугублял его положение.
–«Интересно к кому они обращаются?» – подумал профессор, осматривая окрестности.
Любопытно, но кроме самого Николая Васильевича, никого из живых поблизости видно не было. На расстоянии в двести – триста метров от него возвышался угол старой пятиэтажки, пожелтевшей и облупившейся, с пугающим зевом темной подворотни, правее дома начинался карьер. Обрыв карьера терялся за снегом, но десятилетиями возвращаясь с работы по этому маршруту, профессор знал, что карьер есть. На другой стороне узенькой улочки выстроились в ряд три девятиэтажки, – новее, чем пятиэтажная «сталинка», но тоже наследие "того" времени. И никого на улице профессор не увидел. Все видимое пространство вокруг него по обе стороны от ухабистой дороги казалось пустым, даже автомобили в тот вечер не проезжали мимо. И тем не менее крик повторился. Властный, надменный, мужской, грубый.
– Бросай нож, стрелять буду!

И вот тут Ларинцева прошиб холодный и липкий пот. По всей видимости, кричавший обращался непосредственно к профессору, вот только никакого ножа в руках у последнего уж точно не было. Николай Васильевич нерешительно замер, стараясь понять какую картину он представляет со стороны кричавших силуэтов, размытых фарами. Невысокий, чуть ниже метра семидесяти пяти, респектабельный с виду – в новой дубленке и с чистыми брюками, на меховые ботинки набился снег, но норковая шапка и портфель под мышкой должны были сгладить нежелательное впечатление, подпорченное заснеженной обувью

Ну, и что прикажете делать в такой ситуации? Смех – смехом, а ведь могут и выстрелить. Обдумав это, профессор решил расстаться с кожаным портфелем, откинув его на два метра в сторону, – дорогая вещь, но жизнь то дороже!

Тем временем, от машины по направлению к нему, звонко отмеряя шаги по заснеженному асфальту, затопали две пары ног. На ходу злоумышленники переговаривались отрывистыми смешками.
– Ну вот, лег, как миленький! А ты говорил, что в плечо стрелять придется…
– Это ты про плечо говорил, а я предлагал в ноги! – хохотнул второй говоривший, – да ты отсюда и в фонарный столб то промажешь, чего там про плечо говорить?
– Не бреши, в столб попаду! – обиженно произнес первый нападавший.

–«На меня в самом деле надели наручники?», – к удивлению самого профессора психологии, осознание этого факта затопило ужасом все остальное, как будто наручники для него были хуже тупого пистолетного жала, еще недавно смотревшего ему толи в грудь, толи в голову.

– «он не Рыжев, это прозвище, и оно ему явно не нравится», – записал в мысленном блокноте в голове Николай Васильевич.

Профессор и этой команде подчинился. Кряхтя и охая, он опустился сперва на колени, а затем, расстегнув нижнюю пуговицу дубленки, мешавшей ему лечь на землю, расставив руки вверх ладонями, он повалился лицом в снег. Заводить руки за голову профессор не стал.