Пески Марса. Земной свет

"Я нахожусь в положении человека, - мрачно подумал Садлер, - разыскивающего в темном подвале черного кота, который то ли есть там, то ли нет". Для полной точности аналогии следовало бы добавить - человека, который даже не представляет себе, как именно выглядит этот самый кот.

К тому же Человек не был бы Человеком, останься он на Земле. Та врожденная непоседливость, которая гнала его к крайним пределам родного мира, заставляла подниматься в небо и опускаться на морское дно, разве могла она не откликнуться на вечный, доносящийся из бездонных глубин пространства зов Луны и планет?

Понять, что вращается станция, а не Солнце и звезды, было совершенно невозможно. Приходилось просто верить. Звезды неслись так быстро, что удавалось ясно различить только самые яркие, а Солнце, когда Гибсон разрешил себе взглянуть на него, золотой кометой пронеслось мимо. Сейчас нетрудно было понять, почему люди так и не хотели верить, что вертится Земля, а не прочный свод небес.

Только естественно, что после длительной жизни в почти полностью мужском обществе все шесть девушек из вычислительного центра имеют, мягко говоря, сомнительную репутацию.

Другие, наверное, встали рано и пошли на разведку. Гибсон немножко обиделся, что его не взяли; но тут же понял, что обиделся бы еще больше, если бы его разбудили.

Дом, куда никто ещё не входил, бывает порой тоскливее покинутых развалин, где хоть когда-то была жизнь.

Нельзя приспосабливаться к среде. Надо приспособить среду к нам.

— Наш маленький мир держится на двух вещах: на профессиональном умении и тяжелой работе. Тем, кто не способен ни к тому, ни к другому, лучше вернуться на Землю.

Что может быть нуднее вчерашней научной фантастики?

Он пытался убедить себя, что животное, никогда не встречавшееся человеку, редко относится к нему враждебно; однако на свете было достаточно исключений из этого правила, чтобы сделать жизнь интересной.

Даже в самые чувствительные минуты Гибсон не питал склонности к старомодным притчам о том, как ленивый эгоист превращается в полезного члена общества. Однако, к его величайшему недоумению, что-то удивительно похожее творилось с ним.

"В небесах могут сверкать какие угодно знамения, Галактика может возжигать месячные огни взрывающихся звезд, а человек, как и прежде, будет заниматься своими делами - с полным безразличием ко всем космическим фейерверкам."

Другие, наверное, встали рано и пошли на разведку. Гибсон немножко обиделся, что его не взяли; но тут же понял, что обиделся бы ещё больше, если бы его разбудили.

Он прибыл на Марс. Он достиг планеты, которая была для древних красным огоньком, блуждающим среди звезд, для людей прошлого века - таинственным, почти недостижимым миром, а для его современников - границей, дальше которой ещё не ступал человек.

Дом, куда никто ещё не входил, бывает порой тоскливее покинутых развалин, где хоть когда-то была жизнь. Здесь, в гулких коридорах, освещенных проникавшим сквозь стены холодным и голубоватым солнечным светом, охватывало безнадёжное ощущение пустоты.

Немерцающее светило, столь неожиданное на дневном небе, было Утренней звездой Марса, более известной под именем Земля.

– Интересно, что бы подумал Уэллс, если б он услышал, как обсуждают его книги на полпути от Земли к Марсу.

– Не преувеличивайте, – сказал Норден. – Мы пролетели только треть.

Дисциплины же Гибсон до сих пор не заметил. Позднее он обнаружил, что дисциплина на «Аресе» есть, только каждый сам отдает себе приказ.