Цитаты из книги Ночная сучка

Каждая девочка зажигает в себе огонь. Поддерживает его, ухаживает за ним. Защищает любой ценой. Не позволяет пламени разгораться слишком ярко, потому что для девушки это неприлично. Никому о нем не рассказывает, но помогает ему гореть. Смотрит в глаза другим девушкам, видит, как там мерцают их костры, заговорщически кивает, но никогда не говорит вслух о почти невыносимой жаре, грозящей перерасти в пожар.

Мальчик чихнул и рассмеялся. Он стал ее единственным проектом. Она создала его, и теперь у нее ничего не осталось. Поддерживать его существование - вот к чему сводились теперь все ее творческие планы.

У нее была такая свобода, когда она рожала: она кричала, ругалась и, если бы могла, убила бы кого-нибудь. Ее муж чуть не потерял сознание от шума, который она издавала. Так он и сказал: шума, который ты издавала.

Однажды, во время беременности, ей захотелось поговорить со своей матерью о родах, о том, чего ждать, о том, как она боится боли, и мать ответила лишь: это тяжелый труд! – и, видимо, эти слова нужно было воспринимать как утешение. Конечно, сказала ее мать, это ужасно, но раз ты родилась женщиной, таков твой удел: делать то, что тяжело, то, что невыразимо больно, и хранить молчание.

Почему ее муж не может сказать что-нибудь ласковое, успокаивающее – «Сочувствую» или «Спасибо тебе за все»? Почему он не сумел усвоить транзакционные эмоциональные нормы обычного человеческого взаимодействия? Был ли он способен сопереживать, или он на самом деле был, как они иногда шутили, социопатом, только благодаря хорошему воспитанию никого не убивающим, лишь порой (постоянно) ранящим ее чувства?

Виновата ли она, что купилась на принятый в обществе миф, будто молодой женщине достаточно получить блестящее образование, чтобы освободиться от ограничений, которые исторически накладывает материнство. Будто сделав карьеру, она сможет легко вернуться к работе после рождения ребенка и избежать тягот предыдущих поколений, неизбежных, даже если его появление не означало ухода с работы, к которой она впоследствии может вернуться.

Она была ошеломлена собственной силой. Она купалась в собственной жажде насилия.

Я корова, думала она медитируя. Я спокойная корова посреди зеленого поля.

...отчаянную потребность обрести равновесие, вернуться к своему "я", хотя бы к видоизмененному "я", которое управляло бы ее мыслями и желаниями, но обладало собственной силой.

Никакой истерии никогда не возникло бы, если бы утверждения, по поводу которых истерили, были бы правдой, если бы все системы не были продуманы так, чтобы поставить женщин в невыгодное положение.

Нет, у нее не дефицит железа, не вспышка истерии. С ней все в порядке. Ей нужна была только одна ночь. Одна ночь насилия, вот и все. Одна ночь, в которую она не будет заботиться о том, что о ней подумают, сможет гадить, куда ей заблагорассудится, не принадлежать ни одному живому существу и быть только телом, которое движется в темноте, тенью, призраком самой себя, подчиняться лишь приказам этого тела.

Она больше не отдыхала как следует, не ела как следует, ничего не делала как следует. Она была постоянно уставшей, капризной и беспокоилась о своем теле, о том, менялось ли оно и, если да, что означали эти изменения. И она боялась ночей, тех долгих темных ночей, и обещала себе, что не будет кричать, когда мальчик проснется, но все-таки кричала. Потом извинялась, прижимала его к себе, говорила «тсс», «прости меня» и «все хорошо». Она так устала, вот в чем было дело.

Ночью ты была… Он помолчал, задумавшись, потом договорил: – Такой сучкой! Он рассмеялся, желая показать, что не хотел сказать ей гадость, просто констатировал факт. Это я и есть, ответила она, не задумываясь, – ночная сучка.

Когда-то эта мать была матерью, но как-то ночью она внезапно стала кем-то другим.

Похоже, я превращаюсь в собаку, сказала она мужу спустя неделю, когда он вернулся домой на выходные из очередной командировки. Он рассмеялся, она – нет.

Когда она сама себя назвала ночной сучкой, это была, конечно, добрая безобидная самоирония – потому что такой она была женщиной, с чувством юмора, умеющей посмеяться над собой, нисколько не похожей на чопорных или чересчур ранимых дамочек, неспособных разглядеть смешное там, где можно разглядеть оскорбление, – но вскоре после того как она впервые так себя назвала, она обнаружила у основания шеи полоску пробивавшихся жестких черных волос и спросила себя – какого хрена?