Али и Нино

Горный аул в Дагестане.
Крестьянин усмехнулся в ответ:
– Я – простой человек, зачем мне прятаться? Я не смазываю колеса арбы, чтобы все могли услышать, как я приближаюсь. А прятаться – удел абреков.
– Абреков?
– Ну да, абреков, изгоев. Они грабят и убивают людей. Некоторые убивают во благо народу, другие же преследуют свои собственные интересы. Но все они должны принести ужасную клятву.
..
- Кто приносит эту клятву?
– Мужчины, на долю которых выпало много несправедливостей.


...Кто возглавляет армянские войска? Степа Лалай! Я знаю его. Его родители в тысяча девятьсот пятом году были убиты мусульманами. Сможет ли он когда-нибудь забыть такое? В любом случае я не думаю, что армяне станут воевать с нами против русских. Кто эти русские? Всего лишь толпа, анархисты и разбойники. За лидера у них Степан Шаумян, который тоже армянин. Армянские анархисты и армянские националисты договорятся гораздо быстрее, чем мусульманские националисты и армянские националисты. Это упирается в тайну крови.
...
Мухаммед Гейдар громко рассмеялся:
– Извините, друзья. Я только представил себе, как в случае победы обойдемся мы с армянами. Если Армению наводнят турки, мы-то уж точно не встанем на ее защиту.
– Об этом не может быть и речи, – разозлился Ильяс-бек. – Армянский вопрос решится очень просто. Батальоны Лалая отправятся в Армению вместе со своими семьями. Через год в Баку не останется ни одного армянина. Каждый народ будет жить в своей стране. Мы станем просто соседствовать.
...
На проводе был Ильяс-бек:
– Армяне объединились с русскими. Они требуют, чтобы мусульмане завтра до трех часов дня сдали оружие. Мы, конечно же, не примем их условия....

Иран
На четвертый день вечером на горизонте показалась желтая полоска, походившая на облако. Это был Иран. Полоска постепенно увеличивалась. И вскоре появились мазанки и якоря. Мы прибыли в порт шаха – Энзели и бросили якорь на покрытый плесенью деревянный причал. Нас встречал мужчина в парадной одежде. На эмблеме высокой папахи был изображен серебряный лев, поднявшийся на задние лапы, и заходящее солнце. За чиновником шли двое босых полицейских-моряков в рваных мундирах.

– Меня зовут Яхья Гулу. Я буду оберегать вашу честь, хан. Могу читать, писать и слагать суммы. Я разбираюсь в вопросах управления и обращения с женщинами. Можете положиться на меня. Вижу, вам попалась диковатая женщина, но со временем я научу ее благородным манерам. Скажите, когда у нее месячные, чтобы я отметил и запомнил эту дату. Это нужно для того, чтобы определять женское настроение. Ибо я уверен, что она может быть раздражительной. Я лично искупаю и побрею ее. Вижу, у нее под мышками растут волосы. Поразительно, до чего же в некоторых странах запущено воспитание женщин. Завтра я выкрашу ее ногти хной и проверю ей рот, прежде чем она ляжет в постель.
– О боже, а это еще зачем?
– У женщин с больными зубами несвежее дыхание, поэтому мне нужно проверить ее зубы и дыхание.

Да, мне не на что жаловаться, я – в Иране и живу во дворце. Но ведь и Нино живет в том же дворце и совершенно недовольна жизнью. Нино нравилось жить в Дагестане, хотя и приходилось терпеть все неудобства жизни в горах. Здесь же она никак не могла смириться с иранским этикетом, желая прогуливаться со мной под ручку по улицам, несмотря на строгий запрет полиции. Муж с женой просто не могли гулять вместе и принимать гостей. Она просила меня показать ей город и очень расстраивалась, когда я пытался отговорить ее от этой затеи.
– Я бы с удовольствием показал тебе город, Нино. Но я не могу показать городу тебя.
Ее большие темные глаза выражали удивление и упрек. Как же объяснить ей, что супруге хана просто-напросто не пристало прогуливаться в городе непокрытой. Я покупал ей самую дорогую чадру:
– Смотри, какая красивая, Нино. А как она защищает лицо от солнечных лучей и пыли. Честно говоря, я и сам бы не прочь надеть ее.
Она грустно улыбалась и убирала чадру:
– Прятать лицо под чадрой – унизительно для женщины, Али-хан. Я бы стала презирать себя, если бы покрылась чадрой.
...
Нино вся извелась от скуки, а я ничем не мог помочь ей. Ей захотелось познакомиться с женами и дочерьми европейцев, живущих в Тегеране. Но это было невозможно. Супруге хана нельзя было общаться с женами и дочерьми неверных. Они стали бы жалеть ее из-за того, что ей приходится жить в гареме, и в конце концов она решила бы, что положение ее действительно ужасно.
Несколько дней тому назад, погостив у моих тетушек и кузин, она вернулась расстроенная.
– Али-хан, – выкрикнула она с отчаянием в голосе, – они спрашивали, сколько раз в день ты одариваешь меня своей любовью. Они говорят, что ты не отходишь от меня. Это им мужья рассказали про нас. Поэтому они и представить себе не могут, что мы занимаемся чем-то еще, помимо любви. Они поделились со мной заклинанием против злых духов и подарили талисман, который защитит меня от соперниц. Твоя тетушка Султан-ханум спрашивала, насколько утомительно быть единственной женой такого юноши, как ты, и все расспрашивала, что я такого делаю, что ты не ходишь по мальчикам-танцовщикам. Твоя кузина Суада хотела знать, заражался ли ты когда-нибудь дурной болезнью. Они говорят, что мне остается только завидовать. Али-хан, у меня такое чувство, будто меня облили грязью.
...
Я сидел в чайхане, чтобы люди видели, что я не провожу все свое время в гареме. Вот уже и родственники подтрунивают надо мной. Женщине посвящались лишь определенные часы, все остальное время принадлежало мужчине. Но для Нино я одновременно был всем: газетами, театром, кофейней, друзьями и мужем.


В восемь часов к дверям подъехали праздничные кареты дяди. Согласно этикету, одна предназначалась для отца, другая же – для меня. Перед каждой каретой стояли трое слуг с фонарями, освещающими их преданные лица. Это были вестники и скороходы, которым в детстве удалили селезенку, и теперь их единственным предназначением в жизни было бежать впереди кареты, торжественно выкрикивая: «Берегись!» И даже несмотря на то, что улицы были пусты, скороходам приходилось выполнять свой долг, поскольку этого опять же требовал этикет.


– Я много путешествовал и побывал во многих странах, – нарушил тишину его высочество, – но нигде в мире не пробовал персиков и огурцов вкусней иранских.
...
-  Ваше высочество правы, – произнес отец. – Я путешествовал по Европе и поражался тому, какие у этих неверных мелкие и неприглядные фрукты.
– Я всегда с радостью возвращаюсь в Иран, – произнес мужчина, посол иранского шаха в одной из европейских стран. – Нам, иранцам, нечему завидовать на этой земле. Мир действительно делится на иранцев и варваров.
– Можно насчитать и несколько индусов, – снова вмешался шахзаде. – Будучи когда-то в Индии, я встретил несколько довольно цивилизованных людей, которые по своей культуре были почти на одном уровне с нами. Но опять же – варварство хоть в чем-то должно было проявиться. Этот благородный индус, которого я посчитал за своего, однажды пригласил меня к себе на ужин. Он поедал листья салата!
Мы были просто в ужасе.
– Разница между иранцами и всеми остальными в том, что лишь мы можем по достоинству оценить красоту...
...
Затем он поднялся и, взяв серебряный длинногорлый кувшин для омовения, пошатываясь, вышел из комнаты. Через некоторое время мулла вернулся и поставил кувшин на пол. Гости поднялись, чтобы поздравить его с очищением тела от ненужной материи.
....

– Правда ли, ваше высочество, – обратился мой отец к шахзаде, – что наш премьер Восуг-ад Довле намеревается заключить новый договор с Англией?
...
- Да, – произнес дядя. – Это очень выгодный договор. Отныне варвары станут нашими рабами.
- Действительно? И как же?
– Все очень просто. Англичане любят работать, мы же любим безопасность. Им нравится воевать, мы – сторонники мира. Поэтому мы заключили с ними договоренность, которая позволит нам больше не беспокоиться о безопасности границ. О них позаботится Англия, которая займется строительством дорог и домов. К тому же она заплатит нам за все это. Ибо Англия знает, что мировая культура обязана в основном Ирану.
...
– Вы действительно думаете, что Англия так благоволит к нам из-за культуры, а не из-за нефти? – обратился он к сидящим.
– Так, и культура, и нефть – светочи мира и посему нуждаются в защите, – равнодушно произнес дядя. – Мы ни в коем случае не можем стать солдатами.
...
Сидящий рядом с шахзаде и награжденный множеством орденов Мушир-ад Довле стал подробно объяснять ему, что Иран находится под особым покровительством Аллаха и не нуждается в бряцании оружием перед всем миром. К тому же в прошлом сыны Ирана уже доказали свою отвагу.
...
Я вспомнил всех иностранных солдат, размещенных в стране, и полицейских в лохмотьях, которые встречали нас в порту Энзели. Это и была Азия, складывающая свое оружие под натиском Европы и опасающаяся стать европейской. Шахзаде презирал солдат, несмотря на то что сам был потомком шаха, при котором мой прадед завоевал Тифлис. В те дни Иран знал, как управлять оружием, не теряя при этом лица. Но со временем он ослаб, как в эпоху управления Сефевидами. Шахзаде предпочитал поэмы пулеметам, может, и потому, что разбирался лучше в поэмах, чем в пулеметах.
...
Иран умирал, но умирал грациозно. Мне вдруг вспомнились строки Омара Хайяма:
День и ночь – как шахматы судьбы,
фигуры – мы – фатальности рабы.
Поиграв, нас по местам разложат,
Не заметив мелочной борьбы…
***

Что меня действительно приводило в восторг, так это необыкновенная хвастливость карабахцев. Чего только они ни придумывали о своей земле, каких только небылиц ни плели! Не далее как вчера один толстый армянин пытался убедить меня в том, что шушинской церкви Мараш никак не меньше пяти тысяч лет.
— Не ври, — сказал я ему. — Христианству еще нет и двух тысяч лет. Разве могла быть построена церковь до рождения самого Христа?
Толстяк очень обиделся.
— Ты, конечно, человек образованный, тут и спорить нечего. Но послушай, что говорят об этом наши старики. — И толстяк торжественно произнес: — У других народов христианству две тысячи лет, но в Карабах Христос Спаситель явился за три тысячи лет до этого. Вот так-то.