Ёбург

В 1992 году по городу поползли слухи, что скоро здесь появятся собственные деньги — уральские франки. Якобы их уже напечатали, но пока что ждут какой-то отмашки. Слухи звучали убедительно в силу общего «предчувствия гражданской войны». Однако новые деньги так и не появились в обращении. А через год над областью полыхнуло ослепительное сияние Уральской республики, и потом в народной памяти франки и республика слились в нечто общее, единоприродное.

На самом деле уральские франки существовали и никак не были связаны с Уральской республикой. Их в 1991 году придумал молодой бизнесмен Антон Баков. Он взял за основу модерновую тогда западную идею «частных денег».

В девяностые будет немало шумных выставок самого разного направления и сногсшибательных проектов. Появится множество художественных объединений и частных галерей. И десятилетие нулевых станет временем институализации: будут утверждаться новые престижные промоплощадки и новые авторитеты. Ну а десятые годы наконец-то породят свежий тренд — неоиндустриализм.

В 1999 году на улице Добролюбова в старинном краснокирпичном особняке бывшей земской школы откроется Уральский филиал Государственного центра современного искусства. Здесь будут обустроены мастерские художников и залы для сменных выставок. В 2008 году кураторы центра поймают идею и начнут программу «Уральские заводы. Индустрия смыслов». Поначалу главным событием программы будет фестиваль «Art-завод», а потом — Уральская индустриальная биеннале: осенью 2010 года, когда в ночи над ВИЗом воссияет созвездие Девы, лазерная графика фантастически расцветит исполинские конусы градирен.

Бомба рванула на концерте свердловского рок-клуба 5 сентября 1986 года. На сцене встал новый «Наутилус». Они были неподвижны, как на расстреле, и все с накрашенными глазами. Бутусов и Умецкий широко расставили ноги в блестящих сапогах и держали гитары как автоматы. Умецкий — с длинной косой чёлкой, будто махновец, а Бутусов — в галифе и в каком-то френче. Прожектора били в зал. Аскетизм поведения музыкантов освободил энергию музыки, и публику снесло.

И дальше уже покатилась цепная реакция — для группы и для страны. «Нау» вздымал стадионы, оглушал города, взламывал все иерархии и лидировал в хит-парадах. Он добрался до всех: до людей немолодых, не знающих ничего, кроме советской эстрады; до снобов и мажоров; до плебса, у которого музыка означала дискотеку; до агрессивных нефоров, которые слушали только Black Sabbath и Sex Pistols; до глупеньких девочек, что простодушно влюблялись в Бутусова.

В конце концов в Волынах оказалось около 30 художников. Волыны превратились в бренд.

Это была не коммуна, потому что никто здесь не обобществлял имущество. Но и не длительный пленэр, не пастораль, потому что тут приходилось трудиться: копать огород, носить воду, колоть дрова. И элитным дачным посёлком вроде Переделкина Волыны тоже не были: власть не дарила их художникам с барского плеча. Это была просто деревня Волыны. Типа убежище. Реакция на окружающую действительность, когда все уверены, что в ней уже ничего никогда не изменится.

В 2009 году Заксобрание переехало в новое здание между башней Белого дома и зеркальной панелью отеля Hyatt: этот теремок ехидные горожане сразу прозвали «подхаятником». В том же году доделали ЕКАД — кольцевую автодорогу вокруг города. Поскольку ЕКАД, в отличие от МКАДа, не является священной границей между мирами, вместо «ЕКАД» горожане запросто говорят «объездун».

Итак, что такое Екатеринбург, родившийся из Свердловска и Ёбурга? Это четыре десятка небоскрёбов, 7 тысяч домов, 33 тысячи фирм. Шестьсот кафе, 180 школ, 73 больницы, 40 ночных клубов, 18 театров, 13 стадионов. Метро и цирк, зоопарк и аквапарк, и ещё многое другое и десяток гигантских заводов.

Всё получилось очень некрасиво. Оскорбительно для таланта и бескорыстия мастера. Неизвестный молчал 12 лет. А в 2005 году в Челябинске по гипсовой отливке «Маски» вдруг задумали сделать бронзовый монумент, чтобы водрузить его над расстрельными рвами Золотой горы, и Неизвестный потребовал от Худфонда отдать отливку, ведь денег за неё никому не начислили — ни автору, ни фонду, а памятника нет. Вот тут-то чиновники и упёрлись.

Дело не в чести города. Дело в том, что отдать отливку — значит признать крах проекта. Признать крах проекта — значит выплатить Неизвестному 700 тысяч баксов. И мэрия Екатеринбурга села на отливку, как собака на сено. Неизвестный подал в суд. В 2006 году суд признал правоту мастера. Отливку автору вернули.

Правда, в Челябинске «Маску скорби» всё равно не поставят. И в Воркуте не поставят. «Маска скорби» окажется лишь одна — в Магадане. Её возвели ещё в 1996 году. А Ёбург, получается, плюнул в душу старому художнику. Так нельзя.

Сигарев — эталонный европейский режиссёр минерального вкуса «Берлинале», а не ароматизаторов с каннских фуршетов. И в то же время Сигарев — страшный, русский, подлинный, обжигающий, как двести пятьдесят граммов после полыньи.

Ёбург всплывает в драматургии Александра Архипова — потустороннее, может быть, инфернальное, мистическое измерение города и жизни, в котором люди доигрывают то, что недоделали в реальности. Но ничего хорошего нет ни там ни тут: люди себя развоплотили, судьбы хватает только на то, чтобы написать одну стихотворную строчку. Сам Архипов после курса Коляды поступил во ВГИК, а кресло главного редактора Свердловской киностудии сменил на кресло редактора знаменитой кинокомпании СТВ. Почти что по собственному сценарию: «ЧИК. Как ты думаешь, в Москве есть бог? ВАЛЕРА (убеждённо). В Москве всё есть».

Удивительно: лидеры ОПГ «Уралмаш» оказались идеалистами. Сначала они хотели нагнуть весь мир, потом хотели осчастливить его. Идеология группировки эволюционировала: сперва было — «ограбим всех!», потом — «ограбим чужих!», а под конец стало — «поможем своим!». Журналист Сергей Плотников писал: «У уралмашевских всегда был этакий большевистский синдром — установление собственной справедливости. Отнять у плохих парней и отдать хорошим. Мол, мы всех плохих ребят перекосим, и будет у нас капитализм с человеческим лицом».

17 июля 1998 года, ровно через 80 лет после расстрела, останки Николая Александровича, Александры Фёдоровны, Ольги, Анастасии и Татьяны Романовых были похоронены в императорской усыпальнице Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. В соборе, обнажив голову, стоял Президент России Борис Ельцин, искупивший свою вину за снос Ипатьевского дома, а патриарх Алексий II отслужил службу в Троице-Сергиевой лавре. Гражданские и церковные власти приняли вынужденное разногласие с достойным смирением. Власть сказала: «Сам факт погребения императора важнее церемонии». А церковь ответила: «Бог истинно ведает, о ком сейчас печалуется кесарь. Пусть убиенные покоятся в мире».