Осознание потери вдавило меня в крышу, заполнило изнутри. Да, это не кино, не научный эксперимент, не кома, не портал с инопланетянами. Тупость – вот что это такое. Наша беспечная тупость, уверенность, что можно глотать любую дрянь и оставаться прежними. Что мы бессмертны.

Вот она – настоящая красота, даже плакать захотелось. Мать иногда плакала в храме, говорила, это от пения хора, настолько оно проникновенное. А мне было неловко за нее, хотелось сказать, чтоб перестала выделываться. Но теперь и я бы заплакал, если бы был девчонкой. Девчонкам можно ронять слезы над цветочками, котятами, песенками и прочей душевной фигней. А мне нет. Поэтому грозди салюта отражались в сухих глазах.

Я — бегун на старте за секунду до свистка, бегун, который знает, что сейчас установит новый мировой рекорд или погибнет.

Жека лег на спину, закинул руки за голову и уставился в небо. Это правильно, так и должно быть. Наверняка Жеке тоже обещали космос, а разве бывает космос без звезд…

Я слишком далеко, на самом краю, но всё равно счастлив. Я невесомо ухожу на глубину, в ощущение присутствия, причастности, заполненности. В ощущение дома.
Домой, мне нужно домой! Не в темную, пропахшую церковными свечками квартиру матери, а в мой двор, на мою улицу, в мой город и к моим людям. Я хочу мою жизнь! Гаражи, школьный стадион, Ирку, тополиный пух, от которого чешусь, турник за котельной, беседку в детском саду и…

И я понял, что мы будем стоять здесь сколько понадобится, хоть до конца времен. И что меня это устраивает. Пустота в голове, пустота в груди, пустота в животе. Я – пустошь. Оставленный всеми солончак. Выжженный. Вечный.

И тогда Девчонка заплакала. А небо наконец прорвалось. Мы с Мишкой хотели дождя, но давно, целую жизнь назад. И вот сейчас, на асфальтовом островке перед крыльцом чужого дома, между облезлой детской площадкой и кривоногой скамейкой, наше желание исполнилось. Глупое, бесполезное желание. Крупные капли падали из больного, вздутого неба, ударялись о наши головы и стекали по щекам. Соленые капли.

Крупные зверюги, застывшие в полной тишине, неумолимые, готовые в любой момент сорваться в сокрушительную атаку. Словно притворство закончилось, и нет больше игры в обычных дворняг. Бесстрастные санитары сломанного мира – они казались вырезанными из камня в полумраке: розовый цвет так и не вернулся, небо напоминало густой лиловый кровоподтек и делало картину совершенно безысходной. Самое то для фильма ужасов.

– Она [мама] у тебя на диете?
– Она… Мишка, отстань, я из-за тебя палец порезал.
Она не у меня, вот в чём дело. Не у меня и не у Ирки. Она мимо нас, не живет, а возносится на скоростном эскалаторе, чтобы сразу впрыгнуть в рай. Только ее рай – полный отстой по сравнению с сегодняшним вечером, горячим супом из тушенки и довольными улыбками пацанов.

Мы ждали. Без голосов стало невыносимо тоскливо. Как если голодный вмерзаешь ночью в скамейку и глядишь на чужие окна. И знаешь, наверняка знаешь, что там тепло, ужин, и все непременно счастливы. Без тебя. Тебе назло.

Мы замерли, как канатоходцы на этой воображаемой нитке радиосигнала, зависли между надеждой и разочарованием.
Наивные.

В вопросах времени объективность невозможна, это я давно понял. Оно сжимается и растягивается, как само захочет. Чаще растягивается.

Горюх пусть идет в энную биологическую точку, солнцем палимый.

Огонь. Огонь-огонь-огонь. Огонь проносится по венам, ударяет в голову, выжигает сознание. Раскидываю руки в стороны и лечу в грузовой трюм баржи. Он глубокий. Он пустой.

Страх и голод похожи.