Из крови и пепла

Физическая боль почти всегда горячая. А что до неосязаемой боли…
Она почти всегда холодная.

Многое из того, что ты считаешь правдой, таковой не является.

Губы Хоука потерли мою щеку и нашли мои губы. Он нежно поцеловал меня.
– Не забывай это.
Я коснулась его подбородка.
– Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть.
– Обещай, – велел Хоук, словно не услышав меня. Он поднял голову и встретился со мной взглядом. – Поппи, обещай, что никогда это не забудешь. Что бы ни случилось завтра, послезавтра, на следующей неделе, ты это не забудешь – не забудешь, что это было по-настоящему.
Я не могла отвести глаз.
– Обещаю. Не забуду.

– Ты сказала, я цитирую: это глубоко, чрезвычайно, неоспоримо…
– Ты просто учишь наречия? Потому что я этого не говорила.

– Ты… Ты просто ужасен.
– Ты неправильно употребляешь слова. – Проходя мимо меня, он погладил меня по макушке. Я ударила кулаком, но немного промахнулась. – Ты имела в виду, что я прекрасен.
– Я правильно употребляю слова.
– Идем. Нужно отвести тебя в замок, пока не возникла еще какая-нибудь угроза для тебя, помимо твоей собственной глупости. – Он остановился у двери. – И не забудь книгу. Завтра изложишь вкратце каждую главу.

Как легко быть собой, когда носишь маску.

Нет ничего абсолютно неуязвимого.

Смерть не изменить.

Всем нужно немного пожить в свое удовольствие, пусть и всего пару часов.

Бессмысленно зацикливаться на том, чего не изменить.

Человек проецирует свои страдания в окружающий мир.

Он поднес руку ко рту, и я увидела острые зубы, которые прежде ощущала на коже. Я с недоверием наблюдала, как он кусает свое запястье, разрывает кожу. Вскрикнув, я попыталась поднять руку, чтобы закрыть рану. Он похитил меня. Он убивал, чтобы подобраться ко мне, он предал меня, и он был врагом. Из-за всего этого я опять стала беспомощной. Я умирала, и мне не следовало волноваться о том, что он истекает кровью.

Но я волновалась.

Потому что я идиотка.

– Я умираю идиоткой, – пробормотала я.

Я уставилась на него, ненавидя его, ненавидя себя за то чувство, которое я пообещала себе больше никогда не испытывать.

Беспомощность.

Я могу отказаться и очень затруднить осмотр, но чего я в итоге добьюсь? Он одержит надо мной верх, а я только пострадаю еще больше. Я достаточно рассержена, чтобы так и поступить, но я не глупа.

Я отвернулась и заставила себя выдохнуть.

– А тебе какое дело, даже если я истеку кровью до смерти?

И неважно, если боги сочтут меня недостойной, потому что я достойна этого – смеха и восторга, счастья и предвкушения, безопасности и принятия, удовольствия и переживаний – всего, что я почувствовала благодаря Хоуку. И он стоит любых последствий, потому что дело не только в нем. Я знала это с того момента, как попросила его остаться.

Дело во мне.

В том, что я хочу.

В моем выборе.

– От тебя никакой помощи.

– Я плохая Дева.

– Нет. – Он поцеловал меня в другой висок. – Ты совершенно нормальная девушка. А плохо – то, чего от тебя ожидают. – Он помолчал. – И да, ты очень плохая Дева.

В ножнах на бедре, под складками плаща и тонкого платья я прятала кинжал, холодная рукоять которого никогда не согревалась теплом моей кожи. Кинжал мне подарили на шестнадцатилетие: из всего моего оружия это не самое смертоносное, зато любимое. Его рукоятка вырезана из кости давно истребленного вольвена – существа, которое было не человеком или зверем, а тем и другим сразу, – а лезвие сделано из кровокамня, наточенного до губительной остроты.

Я буду не просто держать тебя. Я не ограничусь поцелуями. Внутри тебя будут не только мои пальцы. Моя потребность в тебе слишком велика, Поппи. Если я останусь, ты не выйдешь из этой двери Девой.