Цитаты из книги Спутники

Было приятно писать потому, что каждое мелкое событие в литературном изложении приобретало значительность, а иногда даже грандиозность.

Она так устала от этого чередования надежды и безнадежности, что иногда ею овладевало желание пойти к нему и спросить начистоту: да или нет? Но ее удерживали женская гордость, женский стыд и еще одно чувство, более сильное, чем даже гордость и стыд, – страх полной безнадежности. Она не могла отказаться от своей мечты. Это был ее первый реальный женский расчет. Первый и – последний: ей сорок четыре года. Скоро старость. Жизнь уходит.

Чтобы сыновья прошли жизнь по светлой и гладкой дороги, они, отцы, согласны эту дорогу вымостить своими телами, вот так.

Подвиг для нашего народа не жертва, а одно из его повседневных проявлений. Чтобы мы могли жить дальше как советский народ, часть из нас должна, возможно, сегодня умереть.

За себя он не боится. На ком бы он ни женился, он будет идеальным мужем.

— Я состоятельный человек, видите ли, — сказал Крамин, возвращаясь к книге. — Я ходил защищать мое богатство.

Война с первых дней всё исковеркала. Всё полетело к чёрту: уверенность, покой, солидность. Человек привык слушать жизнь, как скрипку, и то через стену; вдруг она забила в барабан у самого уха.

Торжествовать можно только победу над сильным. Много ли чести победить слабое сердце?

Умирают те, у кого есть в жизни какая-нибудь трещина; вот в эту трещину и проникает смерть.

Отвратительная это манера — хихикать. Хорошие люди улыбаются или смеются громко.

Трудно человеку одолеть собственный характер; пожалуй, это самое трудное, что есть на свете.

Она шла изнемогая. Любовь, дававшая ей силу, красоту и радость, теперь давила ей плечи, как тяжкий крест. Этот крест она будет нести до тех пор, пока не найдет сил сбросить его с себя.

Вы мне не докажете, что подвига не существует, что это какая-то там функция. Подвиг – это, знаете, красота человеческая, взлет человеческого духа, и не всякий способен на подвиг, к нему талант надо иметь.

<Я вам даю честное слово, каждый день жизни — как отборный огурчик...

– А в санитарном поезде, – сказал Данилов, – дисциплина не меньше, чем в строю. И даже так я тебе скажу: что можно фронтовому человеку, то нам нельзя. Мы должны быть ангелы. Херувимы и серафимы, да. Мы – братья и сестры милосердия…

Это была последняя минута прежней жизни, с сыном, с воскресным отдыхом, с ленивыми мыслями о прогулке и пироге. На крыльцо выбежала жена: – Ваня, война. Молотов говорит… Он вбежал в дом. Радио договаривало слова, не оставляющие сомнений. Радио замолчало. Данилов поднял голову. Все стало другим. По-другому светило солнце. Другим стал его дом. Другое лицо было у жены. Та минута покоя и созерцания ушла на годы назад. Все полетело и помчалось куда-то следом за его мыслями.