Цитаты из книги الكفارة

– Лола Куинси. А это Джексон и Пьерро. – Какие у вас замечательные имена. Но как прикажете различать этих двоих? – Меня принято считать более обаятельным, – сказал Пьерро. Это была семейная шутка, к которой прибегал их отец, желая рассмешить тех, кто задавал подобный вопрос.

В твердости его согласных заключалась какая-то немыслимая непристойность, а свистящее окончание словно оповещало весь мир о семейном позоре.

Рука сестры оказалась гораздо тоньше и легче, чем мамина, и мальчик захлюпал носом.

И никакие примеры, почерпнутые из классической литературы, не помогали подавить обиду, и никакие уроки полезной критики не могли сподвигнуть ее на неповиновение. Курение на лестнице в те моменты, когда отец пребывал в министерстве на Уайтхолле, было единственной формой протеста, которую допускало ее воспитание, да и такой «бунт» требовал от нее немалой храбрости.

И не апатия удерживала ее – нередко она бывала неугомонной до раздражения. Просто Сесилии нравилось думать, что ее не отпускают, потому что нуждаются в ней.

Сесилия не могла здесь оставаться, знала, что нужно обдумать планы на будущее, но не делала ничего.

Будучи на два года младше, Брайони чувствовала уязвимость своего положения, тяжесть двухлетнего превосходства кузины, изящно давившей на нее, и собственная пьеса уже смущала ее и казалась жалкой.

Несмотря на то что возможность наказания обсуждалась, это ничуть не снижало его опасности.

Чистота души девушки сомнениям не подвергается и остается незапятнанной, несмотря на то что ей приходилось сталкиваться с окружающим миром, где полно грязи.

Кузина и кузены Брайони явно обладали способностью казаться тем, кем не были на самом деле.

Пятнадцатилетняя Лола и девятилетние близнецы Джексон и Пьерро были беженцами, пострадавшими в ходе суровой домашней гражданской войны.

Если в этом и таилась насмешка, Брайони игнорировала ее.

К тому же, как многие писатели до нее, она начинала понимать, что не всякое признание идет на пользу.

Самодостаточный мир, который она четко обрисовала ясными и совершенными линиями, был обезображен неряшливыми мазками потребностей и мыслей других людей; время, легко расчлененное на бумаге на акты и сцены, неуправляемо утекало, даже в этот самый момент.

<...> в этой девушке заключена сила, которая может выбросить его на поверхность, а может и потянуть ко дну.

Почему она плачет? Как объяснить ему это, когда столько эмоций – и каких! – захлестывают ее?

Даже выводя на бумаге всего лишь «он сказал» или «а потом», Брайони вздрагивала, чувствуя, как глупо полагать, будто наверняка знаешь что-либо о чувствах воображаемого человека.

That a person is, among all else, a material thing, easily torn, not easily mended.

Словесная игра - вещь слишком зыбкая, уязвимая, слишком сокровенная, чтобы посвящать в нее кого бы то ни было.

Как полицейские, выслеживающие преступника, мы ползем к истине на четвереньках, вглядываясь в мельчайшие следы.