Цитаты из книги تاوان

Приступ гнева, еще недавно владевшего им, был из разряда тех, что избывают себя сами, постепенно иссякая.

Лола с жемчужиной на бархотке, благоухающая розовой водой, мечтавшая сбросить последние путы детства, спасала себя от унижения тем, что влюбилась – или убедила себя, что влюбилась.

Каждый момент бытия – достойный сюжет, особенно для поэзии;

– Все будет хорошо. Вы выйдете отсюда через неделю-другую, вот увидите. Не всем, кто здесь лежит, мы можем это обещать. Обычный прием: всегда найдется тот, кому еще хуже.

В первые месяцы учебы у Фионы и Брайони не было возможности разобраться, нравятся ли они друг другу. Обеим было удобно считать, что нравятся.

Его хрупкая фигура воплощала сейчас все причины поражения английской армии.

Не хочу, чтобы мы питали несбыточные надежды.

Она смотрела на него, качая головой с каким-то даже раздражением, пока он наконец не сжал ей руку. В этот жест было вложено все, чего он не сумел сказать, и она ответила ему таким же горячим пожатием.

Тюрьма, в которой он сидел, считалась современным, прогрессивным исправительным заведением, несмотря на викторианский холод.

Отвечая на письма, притворялся, что остался прежним – эта ложь позволяла сохранить рассудок.

Он любил прикусывать зубами верхнюю губу и становился при этом похож на симпатичного мышонка.

Французы, с которыми он имел дело, были щедры или полностью поглощены собственными несчастьями.

– Но почему ты ничего не сказала мне? – спросила Эмилия. Полицейский тоже выжидательно уставился на Брайони. Хороший вопрос, но ей никогда бы и в голову не пришло тревожить мать. Кроме мигрени, из этого ничего бы не вышло.

Хоть Сесилия и старше ее на десять лет, есть в ней какая-то беспомощность и безнадежность.

Леон проводил доктора наверх, через какое-то время тот спустился обратно, неуловимо увеличившийся в размерах вследствие профессионального доступа к самому сердцу общей беды.

Слезы должны были послужить еще одним доказательством того, что все, ею пережитое и изложенное, – правда.

Роль ключевого свидетеля питала ее уверенность.

Однако ей хотелось бы уточнить или углубить то, что она имела в виду под словом «видела», потому что она не столько видела, сколько знала.

Она всегда могла укрыться под маской смущенной добродетели и в качестве лелеемой пациентки, оправлявшейся от шока жертвы и брошенного ребенка, позволяла себе купаться в сострадании и чувстве вины окружавших ее взрослых: как же мы допустили, чтобы с ребенком такое случилось!

Маме сорок шесть – глубокая старость. Настанет день, и она умрет. Похороны состоятся в деревне, и лишь по исполненной достоинства сдержанности Брайони все смогут догадаться о беспредельности ее горя. Друзей, которые будут подходить, чтобы пробормотать слова соболезнования, потрясет накал ее внутренней трагедии.