Pokání

Она смотрела на него, качая головой с каким-то даже раздражением, пока он наконец не сжал ей руку. В этот жест было вложено все, чего он не сумел сказать, и она ответила ему таким же горячим пожатием.

Тюрьма, в которой он сидел, считалась современным, прогрессивным исправительным заведением, несмотря на викторианский холод.

Отвечая на письма, притворялся, что остался прежним – эта ложь позволяла сохранить рассудок.

Он любил прикусывать зубами верхнюю губу и становился при этом похож на симпатичного мышонка.

Французы, с которыми он имел дело, были щедры или полностью поглощены собственными несчастьями.

– Но почему ты ничего не сказала мне? – спросила Эмилия.
Полицейский тоже выжидательно уставился на Брайони. Хороший вопрос, но ей никогда бы и в голову не пришло тревожить мать. Кроме мигрени, из этого ничего бы не вышло.

Хоть Сесилия и старше ее на десять лет, есть в ней какая-то беспомощность и безнадежность.

Леон проводил доктора наверх, через какое-то время тот спустился обратно, неуловимо увеличившийся в размерах вследствие профессионального доступа к самому сердцу общей беды.

Слезы должны были послужить еще одним доказательством того, что все, ею пережитое и изложенное, – правда.

Роль ключевого свидетеля питала ее уверенность.

Однако ей хотелось бы уточнить или углубить то, что она имела в виду под словом «видела», потому что она не столько видела, сколько знала.

Она всегда могла укрыться под маской смущенной добродетели и в качестве лелеемой пациентки, оправлявшейся от шока жертвы и брошенного ребенка, позволяла себе купаться в сострадании и чувстве вины окружавших ее взрослых: как же мы допустили, чтобы с ребенком такое случилось!

Маме сорок шесть – глубокая старость. Настанет день, и она умрет. Похороны состоятся в деревне, и лишь по исполненной достоинства сдержанности Брайони все смогут догадаться о беспредельности ее горя. Друзей, которые будут подходить, чтобы пробормотать слова соболезнования, потрясет накал ее внутренней трагедии.

Несправедливо обиженный ребенок, несправедливо обиженная жена. Впрочем, Эмилия не чувствовала себя настолько несчастливой, насколько могла бы. Первая роль подготовила ее ко второй.

Однако тут не о чем было говорить. Вернее, слишком о многом надо было бы говорить.

Как же похожа Лола на Гермиону – остаться безвинной, спровоцировав других на саморазрушительный поступок!

Брайони сейчас переживала неопределенно-переходный период своей жизни – уже не девочка, но еще и не девушка – и совершенно непредсказуемо переходила от одной крайности к другой.

Каждый раз, когда миссис Толлис пыталась демонстрировать родительский авторитет в отсутствие мужа, дети считали необходимым сделать так, чтобы бесплодность ее усилий не стала очевидна всем.

Сложность переживаний убеждала Брайони в том, что она вступает на арену взрослых чувств и притворства.

В мире Леона, вернее, в его восприятии, не существовало людей недоброжелательных, плетущих интриги, людей лживых и способных на предательство. Сам факт, что такие люди вообще существуют, приводил его в недоумение.