Juh proti Severu

Не раз и не два доводилось Скарлетт слышать от Ретта Батлера, что её траурный наряд выглядит нелепо, раз она принимает участие во всех светских развлечениях. Ему нравились яркие цвета, и её чёрные платья и чёрный креп, свисавший с чепца до полу, и раздражали его и смешили. Но она упорствовала и оставалась верна своим мрачным черным платьям и вуали, понимая, что, сняв траур раньше положенного срока, навлечёт на себя ещё больше пересудов. Да и как объяснит она это матери?

Ретт Батлер заявил ей без обиняков, что чёрная вуаль делает её похожей на ворону, а чёрные платья старят на десять лет. Столь нелюбезное утверждение заставило её броситься к зеркалу: неужто она и в самом деле в восемнадцать лет выглядит на двадцать восемь?

– Никак не думал, что у вас так мало самолюбия и вам хочется походить на миссис Мерриуэзер! – говорил он, стараясь её раздразнить. – И так мало вкуса, чтобы демонстрировать свою скорбь, которой вы вовсе не испытываете, с помощью этой безобразной вуали. Предлагаю пари. Через два месяца я стащу с вашей головы этот чепец и этот креп и водружу на неё творение парижских модисток.
– Ещё чего! Нет, нет, и перестаньте об этом говорить, – сказала Скарлетт, уязвлённая его намёками о Чарлзе. А Ретт Батлер, снова собиравшийся в путь – в Уилмингтон и оттуда – в Европу, ушёл, усмехаясь.

И вот как-то ясным летним утром, несколько недель спустя, он появился снова с пёстрой шляпной картонкой в руке и, предварительно убедившись, что в доме, кроме Скарлетт, никого нет, открыл перед ней эту картонку. Там, завёрнутая в папиросную бумагу, лежала шляпка, при виде которой Скарлетт вскричала:
– Боже, какая прелесть! – и выхватила её из картонки.

Она так давно не видела и тем паче не держала в руках новых нарядов, так изголодалась по ним, что шляпка эта показалась ей самой прекрасной шляпкой на свете. Она была из тёмно-зелёной тафты, подбита бледно-зелёным муаром и завязывалась под подбородком такими же бледно-зелёными лентами шириной в ладонь. А вокруг полей этого творения моды кокетливейшими завитками были уложены зелёные страусовые перья.

– Наденьте её, – улыбаясь, сказал Ретт Батлер.
Скарлетт метнулась к зеркалу, надела шляпку, подобрала волосы так, чтобы видны были серёжки, и завязала ленты под подбородком.
– Идёт мне? – воскликнула она, повёртываясь из стороны в сторону и задорно вскинув голову, отчего перья на шляпке заколыхались. Впрочем, она знала, что выглядит очаровательно, ещё прежде, чем прочла одобрение в его глазах. Она и вправду была прелестна, и в зелёных отсветах перьев и лент глаза её сверкали, как два изумруда.
– О Ретт! Чья это шляпка? Я куплю её. Я заплачу за неё всё, что у меня сейчас есть, всё до последнего цента.
– Это ваша шляпка, – сказал он. – Какая женщина, кроме вас, может носить эти зелёные цвета? Не кажется ли вам, что я довольно хорошо запомнил оттенок ваших глаз?
– Неужели вы делали её для меня по заказу?
– Да, и вы можете прочесть на картонке: «Рю де ла Пэ» – если это вам что-нибудь говорит.

Ей это не говорило ровным счётом ничего, она просто стояла и улыбалась своему отражению в зеркале. В эти мгновения для неё вообще не существовало ничего, кроме сознания, что она неотразима в этой прелестной шляпке – первой, которую ей довелось надеть за истекшие два года. О, каких чудес может она натворить в этой шляпке! И вдруг улыбка её померкла.

– Разве она вам не нравится?
– О, конечно, это не шляпа, а… сказка… Но покрыть это сокровище чёрным крепом и выкрасить перья в чёрный цвет – об этом даже помыслить страшно!
Он быстро шагнул к ней, его проворные пальцы мгновенно развязали бант у неё под подбородком, и вот уже шляпка снова лежала в картонке.
– Что вы делаете? Вы сказали, что она моя!
– Нет, не ваша, если вы намерены превратить её во вдовий чепец. Я постараюсь найти для неё другую очаровательную леди с зелёными глазами, которая сумеет оценить мой вкус.
– Вы этого не сделаете! Я умру, если вы отнимете её у меня! О, Ретт, пожалуйста, не будьте гадким! Отдайте мне шляпку.
– Чтобы вы превратили её в такое же страшилище, как все остальные ваши головные уборы? Нет.
Скарлетт вцепилась в картонку. Позволить ему отдать какой-то другой особе это чудо, сделавшее её моложе и привлекательнее во сто крат? О нет, ни за что на свете! На мгновение мелькнула мысль о том, в какой ужас придут тётушка Питти и Мелани. Потом она подумала об Эллин, и по спине у неё пробежала дрожь. Но тщеславие победило.
– Я не стану её переделывать. Обещаю. Ну, отдайте же!
Ироническая усмешка тронула его губы. Он протянул ей картонку и смотрел, как она снова надевает шляпку и охорашивается.
– Сколько она стоит? – внезапно спросила она, и лицо её опять потускнело. – У меня сейчас только пятьдесят долларов, но в будущем месяце…
– В пересчёте на конфедератские деньги она должна бы стоить что-нибудь около двух тысяч долларов, – сказал Ретт Батлер и снова широко ухмыльнулся, глядя на её расстроенное лицо.
– Так дорого… Но может быть, если я дам вам сейчас пятьдесят долларов, а потом, когда получу…
– Мне не нужно ваших денег, – сказал он. – Это подарок.

Скарлетт растерялась. Черта, отделявшая допустимое от недопустимого во всём, что касалось подарков от мужчин, была проведена очень тщательно и абсолютно чётко.

«Только конфеты и цветы, моя дорогая, – не раз наставляла её Эллин. – Ну, ещё, пожалуй, иногда книгу стихов, или альбом, или маленький флакончик туалетной воды. Вот и всё, что настоящая леди может принять в подарок от джентльмена. Никаких ценных подарков, даже от жениха. Ни под каким видом нельзя принимать украшения и предметы дамского туалета – даже перчатки, даже носовые платки. Стоит хоть раз принять такой подарок, и мужчины поймут, что ты не леди, и буду позволять себе вольности».

«О господи! – думала Скарлетт, глядя то на своё отражение в зеркале, то на непроницаемое лицо Ретта Батлера. – Сказать ему, что я не могу принять его подарок? Нет, я не в состоянии. Это же божество, а не шляпка! Лучше уж… лучше уж пусть позволит себе вольности… какие-нибудь маленькие, конечно». Придя в ужас от собственных мыслей, она густо покраснела.

– Я… я дам вам пятьдесят долларов…
– Дадите – я выброшу их в канаву. Нет, лучше закажу мессу за спасение вашей души. Я не сомневаюсь, что вашей душе не повредят несколько месс.
Она невольно рассмеялась, и отражение в зеркале смеющегося личика под зелёными полями шляпки внезапно само всё за неё решило.
– Чего вы пытаетесь от меня добиться?
– Я пытаюсь соблазнять вас подарками, чтобы все ваши детские представления о жизни выветрились у вас из головы и вы стали воском в моих руках, – сказал он. – «Вы не должны принимать от джентльменов ничего, кроме конфет и цветов, моя дорогая», – передразнил он воображаемую дуэнью, и она невольно расхохоталась.
– Вы хитрый, коварный, низкий человек, Ретт Батлер. Вы прекрасно понимаете, что эта шляпка слишком хороша, что против неё невозможно устоять.
Он откровенно любовался ею, но во взгляде его, как всегда, была насмешка.
– Что мешает вам сказать мисс Питти, что вы дали мне кусочек тафты и зелёного шелка и набросали фасон шляпки, а я выжал из вас за это пятьдесят долларов?
– Нет. Я скажу, что сто долларов, и слух об этом разнесётся по всему городу, и все позеленеют от зависти и будут осуждать меня за расточительность. Но, Ретт, вы не должны привозить мне таких дорогих подарков. Вы ужасно добры, только я, право же, не могу больше ничего от вас принимать.
– В самом деле? Ну так вот: я буду привозить вам подарки до тех пор, пока это доставляет мне удовольствие и пока мне будут попадаться на глаза какие-нибудь предметы, способные придать вам ещё больше очарования. Я привезу вам на платье тёмно-зелёного муара в тон этой шляпке. И предупреждаю вас – я вовсе не так добр. Я соблазняю вас шляпками и разными безделушками и толкаю в пропасть. Постарайтесь не забывать, что я ничего не делаю без умысла и всегда рассчитываю получить что-то взамен. И всегда беру своё.

Взгляд его тёмных глаз был прикован к её лицу, к её губам. Скарлетт опустила глаза, её опалило жаром. Сейчас он начнёт позволять себе вольности, как и предупреждала Эллин. Сейчас он её поцелует, то есть будет пытаться поцеловать, а она в своём смятении ещё не знала, как ей следует поступить. Если она не позволит ему, он может содрать шляпку с её головы и подарить какой-нибудь девице. А если она позволит невинно чмокнуть её разок в щёчку, то он, пожалуй, привезёт ей ещё какие-нибудь красивые подарки в надежде снова сорвать поцелуй. Мужчины, как ни странно, придают почему-то огромное значение поцелуям. И очень часто после одного поцелуя совершенно теряют голову, влюбляются и, если вести себя умно и больше ничего им не позволять, начинают вытворять такое, что на них бывает забавно смотреть. Увидеть Ретта Батлера у своих ног, услышать от него признание в любви, мольбы о поцелуе, об улыбке… О да, она подарит ему этот поцелуй.

Но он не сделал никакой попытки её поцеловать. Она украдкой поглядела на него из-под ресниц и пробормотала, желая его поощрить:
– Так вы всегда берёте своё? Что же вы надеетесь получить от меня?
– Поглядим.
– Ну, если вы думаете, что я выйду за вас замуж, чтобы расплатиться за шляпку, то не надейтесь, – храбро заявила она, надменно вскинув голову и тряхнув страусовыми перьями.
Он широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами под тёмной полоской усов.
– Мадам, вы себе льстите! Я не хочу жениться на вас, да и ни на ком другом. Я не из тех, кто женится.
– Ах, вот как! – воскликнула она, совершенно озадаченная, понимая, что, значит, теперь уж он непременно начнёт позволять себе вольности. – Но и целовать меня я вам тоже не позволю.
– Зачем же вы тогда так смешно выпячиваете губки?
– О! – воскликнула она, невольно глянув в зеркало и увидев, что губы у неё и в самом деле сложились как для поцелуя. – О! – повторила она и, теряя самообладание, топнула ногой. – Вы – чудовище! Вы самый отвратительный человек на свете, и я не желаю вас больше знать!
– Если это действительно так, вам следует прежде всего растоптать эту шляпку. Ого, как вы разгневались! И, между прочим, вам это очень к лицу, о чём вы, вероятно, сами знаете. Ну же, Скарлетт, растопчите шляпку – покажите, что вы думаете обо мне и о моих подарках!
– Только посмейте прикоснуться к шляпке – воскликнула Скарлетт, ухватившись обеими руками за бант и отступая на шаг.
Ретт Батлер, тихонько посмеиваясь, подошёл к ней и, взяв её за руки, сжал их.
– Ох, Скарлетт, какой же вы ещё ребёнок, это просто раздирает мне сердце, – сказал он. – Я поцелую вас, раз вы, по-видимому, этого ждёте. – Он наклонился, и она почувствовала лёгкое прикосновение его усов к своей щеке. – Вам не кажется, что теперь вы должны для соблюдения приличий дать мне пощечину?
Гневные слова готовы были сорваться с её губ, но, подняв на него взгляд, она увидела такие весёлые искорки в тёмной глубине его глаз, что невольно расхохоталась. Что за несносный человек – почему он вечно её дразнит? Если он не хочет жениться на ней и даже не хочет её поцеловать, то что же ему от неё нужно? Если он не влюблен в неё, то зачем так часто приходит и приносит ей подарки?
– Так-то лучше, – сказал он. – Я оказываю на вас плохое влияние, Скарлетт, и, будь у вас хоть немножко благоразумия, вы бы выставили меня за дверь… Если, конечно, сумели бы. От меня ведь не так просто отделаться. Я приношу вам вред.
– Вред?
– Разве вы сами не видите? После нашей встречи на благотворительном базаре вы стали вести себя совершенно скандально и главным образом по моей вине. Кто подбил вас пойти танцевать? Кто заставил вас признать, что наше доблестное священное Дело вовсе не доблестное и не священное? Кто выудил у вас ещё одно признание: что надо быть дураком, чтобы идти умирать за громкие слова? Кто помог вам дать старым ханжам столько пищи для сплетен? Кто подстрекает вас снять траур на несколько лет раньше срока? И кто, наконец, склонил вас принять подарок, который ни одна леди не может принять, не потеряв права называться леди?
– Вы льстите себе, капитан Батлер. Я вовсе не делала ничего такого скандального, а если и делала, то без вашей помощи.
– Сомневаюсь, – сказал он. Лицо его внезапно стало сурово и мрачно. – Вы и по сей день были бы убитой горем вдовой Чарлза Гамильтона, и все превозносили бы вашу самоотверженную заботу о раненых. А впрочем, в конце-то концов…

Но Скарлетт его уже не слушала: она стояла перед зеркалом и снова с упоением рассматривала себя, решив, что сегодня же после обеда наденет шляпку, когда понесёт в госпиталь цветы для выздоравливающих офицеров.

До её сознания не дошла скрытая в его словах правда. Она не отдавала себе отчёта в том, что Ретт Батлер вырвал её из оков вдовства, что благодаря ему она обрела ту свободу, которая позволяла ей снова царить среди незамужних девиц в то время, как для неё все эти утехи давно должны были остаться позади. Не замечала она и того, как под его влиянием уходила всё дальше и дальше от всего, чему наставляла её Эллин. Перемены ведь совершались исподволь. Пренебрегая то одной маленькой условностью, то другой, она не улавливала между этими поступками связи, и тем более ей совсем было невдомёк, что они имеют какое-то отношение к Ретту Батлеру. Она даже не сознавала, что, подстрекаемая им, идёт наперекор строжайшим запретам Эллин, нарушает приличия и забывает суровые правила поведения настоящей леди.

Она понимала только, что эта шляпка ей к лицу, как ни одна другая на свете, что она не стоила ей ни цента и что Ретт Батлер, должно быть, всё же влюблён в неё, хотя и не хочет в этом признаться. И тут же приняла решение найти способ вырвать у него это признание.