O Diabo Veste Prada

Well, nothing ends the romance more swiftly than amoebic dysentery. I lasted a week in a filthy Indian hostel, begging Alex not to leave me for dead in that hellish place. Four days later we landed in Newark and my worried mother tucked me into the backseat of her car and clucked the entire way home. In a way it was a Jewish mother's dream, a real reason to visit doctor after doctor after doctor, making absolutely sure that every miserable parasite had abandoned her little girl.

-Идите к чёрту,Миранда,идите вы к чёрту.

Лили вообще не знала, что такое мера. В средних классах она первой закурила травку, в старших - первой потеряла невинность и первой же занялась прыжками с парашютом в университете. Она любила всё, что не отвечало ей взаимностью, - так она чувствовала, что живёт.

Услышать что-нибудь милое и доброжелательное было бы настолько странно, что лично мне непременно захотелось бы сразу же повесить трубку.

Я никогда не сходила с ума по новогодним праздникам. Не помню, кто первый назвал их вечером дилетантов (кажется, Хью Хефнер), говоря, что предпочитает Новому году остальные триста шестьдесят четыре дня в году, но я готова с этим согласиться.

«Самоуверенность, делавшая его голос таким сексуальным, теперь очень походила на высокомерие; беда только, что от этого он стал звучать еще сексуальнее.»

Когда звонит телефон, большинство людей радуются. Кто- то хочет пообщаться с тобой, поздороваться, порасспросить о жизни, о планах. Для меня же телефон стал дамокловым мечом, назойливым кошмаром, от которого замирает сердце. Люди часто считают, что многочисленные телефонные «навороты» – это всего лишь интересные новинки; меня же прежде всего интересовало, как они могут помочь мне хоть частично остановить льющийся из трубки поток приказов

Я пришла в «Элиас‑Кларк» убого одетой, ничего не знающей о жизни девчонкой, а вышла едва начавшей разбираться, что к чему, и такой же убого одетой полувзрослой (все дело было в том, что теперь я отдавала себе отчет, насколько убого я одета).

Вряд ли она вообще когда‑нибудь вспомнит о нашем знакомстве, но это чепуха, это понятно. Может, лет через десять, когда она будет сидеть в первом ряду на дефиле Марка Джекобса, а я все еще буду одеваться на распродажах и ужинать в «Бенихане», мы посмеемся над тем, что случилось. Но вряд ли.

Увольнение походило на ампутацию: быстро, безжалостно и эффективно – в лучших традициях «Подиума».

К черту всех тех, кто с наслаждением листает глянцевые страницы и думает, что за умение создать оптимальную комбинацию из дорогих шмоток и именитых фотографов Миранде Пристли можно простить все ее дикие выходки. Да как ей в голову могло прийти, что я хоть в чем‑то похожа на нее! К черту, к черту ее – и прежде всего за то, что она права.

В этом безграничном море эксцентрики мне больше всего запомнились собственные физические страдания.

Я принялась расстегивать кнопки, и он задрожал. Я спросила, неужели его так возбуждает мое полуобнаженное тело, а он ответил, что, конечно же, нет, просто это отвратительно, когда так видны резинки от нижнего белья.)

Что, личная жизнь не ладится? Так
всегда бывает, когда преуспеваешь в карьере. Скажи, когда всё совсем
пойдёт прахом — это верная
примета к повышению.

- Я так тобой горжусь.

• Спасибо, мамочка. А ты, случайно, не настолько гордишься мной, чтобы купить мне квартиру, мебель и помочь обновить гардероб?
• Вот-вот, - сказала она и, шлепнув меня по голове журналом, направилась к микроволновке, чтобы налить еще две чашки чаю. Она мне не отказала, но и за чековой книжкой тоже не потянулась.

What gave her the right to talk to me, to anyone, like that? The position? The power? The prestige? The goddamn Prada?