Врата Мертвого дома

Мудрые слова — точно стрелы, что летят тебе прямо в лоб. Что тут делать? Пригибаться, само собой.

Я ненавижу себя, но он ненавидит всех остальных. Кто из нас утратил больше?

У солдат вовсе нет воображения, а значит, они способны преподносить удивительные сюрпризы.

Солдат должен научиться носить все виды брони, и пока он остаётся в профессии, этого хватает. О боги, не думаю, что смогу сохранить рассудок, если наступит мир!

«Никто из тех, кто вырос среди книг и свитков, не сможет описать мир, — сказал ему как-то Келланвед, — поэтому я назначаю тебя Императорским историком, солдат».
«Император, я ни читать, ни писать не умею».
«Незасорённый разум! Прекрасно».

– Панек. Послушай дядю внимательно. Вас наказали не за то, что вы не слушались. Послушай – это тяжело, я знаю, но попробуй понять. Они сделали тебе больно потому, что могли, потому, что рядом не оказалось никого, кто сумел бы их остановить. Твой отец попытался бы – он наверняка и пытался. Но, как и ты, он был беспомощен.

– То, что я вижу, – это всецелый контроль или только иллюзия такового?
Лицо капрала слегка дрогнуло.
– Иногда это одно и то же. В смысле результатов. Единственное различие – так, по крайней мере, говорит Колтейн – в том, что, когда доходит дело до кровопролития, иллюзии распадаются на куски, а настоящее, неподдельное – впитывает удар.

Какая ирония: Повелитель Смерти имел репутацию чрезвычайно скромного божества.

– А ты чувствуешь необходимость чем-то ответить на всё это, историк? – спросил он. – Ты столько книг прочитал, впитал столько мыслей от других – мужчин и женщин. Из других времён. Как смертный может ответить на то, на что способны ему подобные? Неужели каждый из нас, солдат или нет, доходит в какой-то момент до точки, когда всё увиденное, пережитое изменяет нас изнутри? Необратимо изменяет. Чем мы тогда становимся? Менее людьми – или более? Вполне человечными – или слишком?

Калам в ответ только хмыкнул. Таких людей он знал. Храбрились они, только пока числом превосходили жертв, а доблестью полагали возможность задавить и запугать беспомощных жертв. Таких созданий в мире было полно, и когда в стране началась война, для них наступило раздолье. Такова жестокая тень всякой благородной борьбы.

Такой выпал день — обнимать сломленных и потрясённых.
Но кто обнимет меня?

Умение себя поставить, капрал, часто имеет значение, которое не стоит недооценивать.

— Покажи мне смертного, за которым не идёт охота, и я покажу тебе труп. Всякий охотник — добыча, всякий разум, что знает себя, имеет преследователей. Мы гонимся, и гонятся за нами. Неведомое преследует невежду, истина наседает на всякого учёного, которому хватает мудрости признать собственное невежество, ибо в нём — значение непостижимых истин.

Это знание стало для убийцы шёпотом безумия. Только одно чувство заставляло Калама дрожать от ужаса: беспомощность. Не та беспомощность, которую дают плен или пытки, – и то и другое было ему не внове, и убийца знал, что пытки могут сломить всякого – каждого. Но это… Калам боялся ничтожности, неспособности на что-то повлиять, изменить мир за пределами собственной плоти.

Горе насилует разум, а об изнасиловании я знаю всё. Это вопрос вынужденного подчинения. Так я ничего не почувствую. Ни насилия, ни горя.

Так мы и движемся, день за днём, бьёмся во всех битвах — внутренних и внешних — с несгибаемой яростью и решимостью. Все мы оказались там, где живёт теперь Сон, в месте, лишённом рациональной мысли, в мире, утратившем всякую связность.

Лучше войти в ловушку, которую видишь, чем в ту, о которой не догадываешься.

Миры живут себе без нас — бессчётные, бесконечные истории.
Сапёру показалось, будто горизонты его сознания расступаются, растягиваются во все стороны, и чем дальше они раздвигались, тем меньше становился он сам.
Все мы — одинокие души. Полезно познать такое умаление, смирение, чтобы не погрязнуть в иллюзии самоконтроля и власти. А ведь наш вид, похоже, снова и снова упивается этой иллюзией…

— Дети умирают.
Сон кивнул.
— Это самая точная и краткая характеристика человечества, я бы сказал. Кому нужны тома и книги историков? Дети умирают. Вся несправедливость мира скрывается в этих двух словах. Процитируй меня, Дукер, и дело твоё будет сделано.

Потому что у человека есть такая слабость: если ему помогли однажды, то он начинает надеяться на помощь впоследствии.