Цитаты из книги El Idiota

Это была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за нею как невольник

Черт возьми, никак нельзя умереть без объяснений; ужас как я много объясняюсь.

Человек образованный, но погибший.

"твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви"

"... ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища."

Диким и бесчеловечным общество признают за то, что оно позорит обольщенную девушку. Да ведь коли бесчеловечным общество признаешь, стало быть, признаешь, что девушке от этого общества больно. А коли больно, так как же бы сам-то её в газетах перед этим же обществом выводишь и требуешь, чтоб это ей было не больно?

Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеётся.

Вернее всего то, что жалость твоя, пожалуй, еще пуще моей любви!

Что, если бы воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!

И как это любить двух? Двумя разными любвями какими-нибудь? Это интересно... бедный идиот! И что с ним будет теперь?

Нечего смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурным привычками, скучаем, глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и они

Rira bien qui rira le dernier!

— Без сомнения, и всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле; возьмись за это дело романист, он наплетет небылиц и невероятностей.

Генерал, объявивший Аглае, что он её на руках носил, сказал это так, чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними познакомиться. Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду и, как нарочно, правду эту он и сам забыл.

В русскую душу, впрочем, он начинал страстно верить. О, много, много вынес он совсем для него нового в эти шесть месяцев, и негаданного, и неслыханного, и неожиданного! Но чужая душа потемки, и русская душа потёмки; для многих потемки.

Рассердилась, да ненадолго, опять шпынять меня принялась. И подивился я тут на неё, что это у ней совсем этой злобы нет? А ведь зло помнит, долго на других зло помнит! Тогда вот мне в голову и пришло, что до того она меня низко почитает, что и зла-то на мне большого держать не может.

– Ну, ещё бы! Вам-то, после... А знаете, я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и – глупо, по-моему. То есть, я хочу сказать, ненатурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.