Очень хотелось солнца

Лес странным образом куда-то девал давненько поселившегося в ней главного врага ожидания чуда – взрослый, скучный и мучительный здравый смысл. Под натиском вселенской тишины, мафусаилова спокойствия сосен и беспечной радости тянущихся к солнцу трав отступал мучительный прагматизм ума. Чудо ведь вещь тонкая, грубости мысли не выносит и целиком состоит из неуловимой ткани чувств…

Мой бедный, истерзанный всеми нововведениями город был так же убог в своей роскоши, как и вся наша нынешняя жизнь, в которой казаться стало давно важнее, чем быть.

Чудо ведь вещь тонкая, грубости мысли не выносит и целиком состоит из неуловимой ткани чувств…

Это здорово, когда крылья опираются только на воздух, когда свободно кружишь в небе, поворачиваешь куда хочешь – хоть вверх, хоть вниз, – и всё небо принадлежит только тебе, нужно… небо. Я знаю, о чем говорю – мне столько раз снилось, как я летаю.

Семеро с ложкой на одной обложке, как говорится... Мы-то тут поскромнее, посовестливее... Люди провинциальные, неторопливые, основательные... науку больше «нобелевки» чтим...

Мир жил своей таинственной, непостижимой жизнью, он словно плыл мимо нее, чистый и беззаботный, оставляя ее вне себя, внутри самой себя, наедине с самой собой… И не было ему никакого дела до ворочающейся в груди Ольки, душащей ее злобы…

…Видимо, это все, что надо знать о современных человеческих отношениях, добре и зле и законе кармы…

Правда, уж чего-чего, а тишины в их большом доме было в избытке. Как зимняя вата между окнами, она лежала клоками во всех углах, закоулках и переходах. Да и общение между ними тоже не было излишне утомляющим. Оно целиком проходило в модном нынче стиле минимализма: «Есть будешь?» – «Нет!», «Я иду спать». – «Хорошо», «Ты не купила мне новое издание Камю!» – «Ты не просил». А людей… людей и так, кроме них самих, в их доме не наблюдалось. Старый кот не в счет.

Она была в состоянии подарить внуку целый мир. Но в разумных временных пределах.....

Многочисленные конференции и симпозиумы, которые она обязана была посещать одна или со студентами, тоже не приносили удовлетворения. Они вырождались с еще большей скоростью, чем образовательные программы, и все чаще напоминали «безумное чаепитие» из кэрролловской «Алисы в Стране чудес».

Здесь, в лесу, она не думала ни о чем, голова становилась пустой, а все тело – легким и молодым. Оно слышало, видело, осязало, звенело, жадно впитывая запахи, цвета и ощущения. И именно чувства, заброшенные, стиснутые, затолканные подальше за ненужностью в повседневной столичной жизни, заполняли все ее существо, возвращая ей детское ощущение радости. Все оттенки этих чувств казались значительными, наполненными, густыми и сладкими, как капающий из банки мед.

Лес странным образом куда-то девал давненько поселившегося в ней главного врага ожидания чуда – взрослый, скучный и мучительный здравый смысл. Под натиском вселенской тишины, мафусаилова спокойствия сосен и беспечной радости тянущихся к солнцу трав отступал мучительный прагматизм ума. Чудо ведь вещь тонкая, грубости мысли не выносит и целиком состоит из неуловимой ткани чувств…

И сама она чувствовала, что с каждым новым шагом в глубь лесных зарослей теплеет и расправляется стиснутая заботами душа.

Сосны ствол к стволу, как по линейке, насмешливо и свысока поглядывали на врывающихся в их царство ошалелых двуногих, как правило, еще «на рысях» проскакивающих немудрящие воротца ограды, и там, на немыслимой верхотуре, покачивали укоризненно мохнатыми верхушками: «спокойнее, спокойнее, тут у нас суетиться не принято…»

Телефон разорвал декабрьскую мглу резкой трелью…

Глухой хлопок сомкнувшихся друг с другом страниц, и Баратынский, вероятно с этого момента обреченный прочнейшему забвению, был одним точным движением «сослан» сразу в третий ряд выпирающих и свисающих с полки фолиантов.