— Твое тело обладает удивительным даром к восстановлению! Если бы я не знала, когда именно ты был ранен, то сказала бы, пожалуй, что с тех пор прошло не меньше трех недель. Знаешь ли ты, что некоторые ящерицы и осьминоги могут восстанавливать утраченные органы?

— Даже дети знают об этом, — снисходительно проворчал я.

— Вот любопытно! А если тебе оторвать руку или ногу…

— И ничуть не любопытно.

Спускаясь в пещеры, полуподземные храмы Ордена, размышлял он о вековых гранитных плитах, спаянных свинцом, о темных каменных сводах, в которых видели древние зодчие свод небесный, о сияющем мраморе, не уступающем прочностью граниту. О тех зодчих, что сотни лет уже гнили в могилах — и силе их мысли, сотни лет державшей камни те надежнее свинца.

Хорхе был жесток — но и умен весьма. С малолетства его держали в монастырях, там он и пристрастился к чтению. Книги почти высосали его глаза, за что ибериец ненавидел их (как лютый хищник ненавидит все, что лишает его силы и воли), однако же и разлюбить совсем не мог (ибо и ум его был как зверь алкающий).

Бог истины, смерти и равновесия, защитник тех, кто лишился защиты, бог договора и согласия не требовал отрекаться от других богов, не требовал ни жертв, ни раболепного поклонения. Он даровал победу — храбрым, власть — достойным, мир — отчаявшимся, звездный путь — посвященным. Смерть — всем.

— Колдовство тебя не спасет! В рукояти моего меча — нетленная косточка от пальца святого Брендана!

— Ох уж эти мне благочестивые рыцари, — презрительно бросил Гроссмейстер, — Орудию пытки вы поклоняетесь, да еще растаскиваете, как крысы, кости своих святых!

<...> основой принцип боевых искусств состоит в том, чтобы нападать, не думая о жизни и смерти.

<...> полюбил ее как свою душу.

– У меня никогда не было дома, – сказала она,  – если ты имеешь в виду каменный дом, из которого можно уехать, а, вернувшись, найти его на прежнем месте. Мой народ кочует по степи и живет в юртах – красивых белых юртах, но, если можно считать домом степь – то почему бы не считать домом весь мир?

Все, к чему только стоит стремиться, за что стоит бороться, лежит по ту сторону страха. Страх – оковы души, ярмо, тяжкий гнет. Страх стирает краски и всю радость жизни.

...любовь как боль или испуг. Слова пусты, пока не почувствуешь. А как почувствуешь – сразу поймешь, сколько правды, острой, пронзающей словно холодный клинок, было в словах. Но боль проходит, страх отступает. А от любви – так пелось в песнях – никуда не денешься. Она навсегда. Как синее небо, вечное небо.

У человека все можно отнять. Дом, жизнь, гордость, волю – все. Но небо никто ни у кого отобрать не может. Небо на всех одно, хоть для свободных, хоть для рабов. Даже если не в силах поднять головы и увидеть, даже если ослеп, замучен в плену, заточен – все равно знаешь, небо никуда не делось. Оно там, над тобой. С тобой. Всегда.

– Давайте объясню, куда идти.

– Веселый квартал – не железная дверь в небе. Каждый укажет, – сказал Кочевник.

– Этот город построили пираты, мародеры и бедовые купцы. Он никогда не спит, и кварталы здесь – один веселее другого.

Да, люди удивляли ее не меньше, чем она сама их удивляла. Разница была, пожалуй, лишь в том, что Птица-то никогда не забывала о вежливости.