Москва 2042

— Но эти люди, — спросил я, — которые были виновны в беспорядках первого дня, я надеюсь, понесли наказание.
— Еще какое! — сказала она. — Председатель государственного комитета по удовлетворению потребностей и начальник Внубеза были осуждены и…
— …и расстреляны! — догадался я.
— Ну что ты! — возразила Искрина. — Это никак невозможно. У нас в Москорепе смертная казнь навечно отменена. У нас есть только одно наказание — высылка в Первое Кольцо. И эти люди были туда высланы.
— Ну и напрасно, — сказал я. — Я, конечно, понимаю, что при коммунизме отношение к людям должно быть гуманным, но гуманизм гуманизму рознь, и злоупотреблять им не следует.
— Не волнуйся, дурачок, — Искрина погладила меня по голове. — Они же были высланы в Первое Кольцо. А там смертная казнь еще не отменена.

— А никакого Бога нет, — подскочил вдруг отец Звездоний и стукнул правой ногою в землю. — Совершенно никакого Бога нет, не было и не будет. А есть только Гениалиссимус, который там, наверху, — Звездоний ткнул пальцем в небо, — не спит, работает, смотрит на нас и думает о нас. Слава Гениалиссимусу, слава Гениалиссимусу. — забормотал он, как сумасшедший, и стал правой рукой производить какие-то странные движения.
Вроде крестился, но как-то по-новому. Всей пятернёй он тыкал себя по такой схеме: лоб — левое колено — правое плечо — левое плечо — правое колено — лоб.

Все другие тоже остановились и тоже стали, повторяя те же движения, бормотать:

— Слава Гениалиссимусу, слава Гениалиссимусу.

Я смотрел на них с удивлением и даже с некоторой опаской. Мне показалось, что все они, может быть, от жары слегка тронулись.

— Виталий Никитич, — услышал я озабоченный шёпот. — Вам тоже следует перезвездиться.

На своем веку я видел немало удивительных творений природы и человека. Я видел Эльбрус и Монблан, Московский Кремль, Пизанскую башню, Кельнский собор, Букингемский дворец и Бруклинский мост. Хотя я знал, что, рассматривая эти вещи, надо испытывать что-то необыкновенное и произносить соответственно возвышенные слова, я ничего необыкновенного не испытывал, но слова, конечно, произносил.
Помню как-то, когда я был в Париже, мне показали здание и говорят: Смотри, это Лувр! Я посмотрел и подумал: Ну Лувр, ну и что?