Ведьмин век

Блестели мостовые, отражая городские огни. Лужи на обочинах брались льдом, ледяные иголки прорастали, тянулись друг к другу, складывались в узоры – и разбивались под колесами, и снова пытались расти. Эгле шла, ни на кого не глядя, не узнавая города, в котором жила много лет, не узнавая свое отражение в тусклых витринах.

Эгле вышла, сказав в пустоту: «Я куплю сигарет». На самом деле она не собиралась ничего покупать, ей надо было вырваться из-под одной с ним крыши, собраться с мыслями и прекратить истерику.

Мы гости в этом мире, это не повод не украшать стены постерами любимых фильмов, не расставлять флаконы на полочках в ванной, не протирать зеркало, не рассматривать придирчиво свое отражение…

- Ивга, дружище, я просто отдыхаю. Если ты найдешь зимой лягушку, не спеши ее хоронить, она не сдохла. Она потом отогреется.

- Давай рассчитывать, что ты дура, - сказал он вслух, обращаясь к беглянке. – Хотя, судя по тому, как ловко ты просочилась на волю из госпиталя – я напрасно себя обнадеживаю. Это я, получается, дурак…

Томас выслушал историю бегства, привычно разминая пальцы левой руки; он был отличным оперативником и никогда не упустил бы Лару Заяц. С другой стороны, ставить Томаса на работу в спецприемник означало забивать гвоздь орбитальным телескопом.

Проект, которому она отдала столько сил, отторг ее, выкинул за дверь, пригласил на ее место другого художника по костюмам, ординарного, как пластиковая бутылка, и нахального, как соседская дрель, - она рассчитывала, что скандал будут помнить хотя бы несколько месяцев, но никто, оказывается, ничего не заметил, будто сомкнулась болотная ряска над брошенным камнем.

- Прости, - сказала Эгле. – Я несу чушь, потому что мне страшно. И мне тошно от того, как этот мир устроен. И быть в нем ведьмой означает безысходность, как ни крути и ни прыгай. И если написать на бумаге, что ведьма свободна, свободы от этого не прибавится, даже если бумага с вензелями.

И она улыбнулась, из затравленной злобной твари превратившись в обыкновенного несчастного ребенка.

Клавдий вздохнул. Нет, он знал, что не получится моментально обрубить все нити, за много лет привязавшие его к колоссальной машине Инквизиции. Но теперь он чувствовал себя деревом, решившим сойти с места и обнаружившим, что корней в сто раз больше, чем веток.

Природа Инквизиции не доступна пониманию большинства людей, и это правильно, есть вещи, которые знать некомфортно.

- Эгле, а как вы думаете, что вы такое? – вкрадчиво спросила сухощавая.

• Я человек, - сказала Эгле. – Я… понимаю, что в этой комнате у меня нет голоса, и по законам страны нет права ни на что вообще, и моя жизнь не дороже плевка… Но я человек, хоть и ведьма, хоть и прошла инициацию. Я такая же, как вы. И не стану всю жизнь прятаться, я не крыса. Я должна была сделать, что сделала, и сказать, что сказала. А вы теперь решайте…

Странное дело – пока она говорила, ей было легче. Как будто слова повисали перед ней в воздухе и превращались в невидимый щит.

В глубине коридора лязгнула, заскрипела, завыла железная дверь на несмазанных петлях. Эгле почувствовала ужас животного в капкане – в присутствии охотника.

Колодки жгли запястья, с каждой секундой сильнее. Эти стены были пропитаны чужой яростью, отчаянием, страхом – не человеческим и от этого еще более жутким.

Ее заперли в клетке – настоящей железной клетке с толстыми ржавыми прутьями. Ее решимость к тому времени закончилась; все, что происходило с ней сейчас, ни в какое сравнение не шло с рутиной в офисе для неинициированных ведьм, даже в самой гадкой и страшной конторе.

Глядя сейчас на монитор, Клавдий с удовлетворением отметил, что с возрастом его ухмылка не растеряла зловещего обаяния, а сделалась, возможно, еще более гадкой.

Если легендарную Мать-Ведьму, например, принято называть деструктивной мутантной ведьмой, то Эгле по аналогии можно считать конструктивной, созидающей мутантной ведьмой. Впрочем, кому я это рассказываю…

Они перечитывали текст, будто не веря глазам: Ивга написала этой ночью блестящий инквизиторский отчет, таким густым канцеляритом, который сделал бы честь даже Мартину, а ведь тот порой сознательно доводил свои рапорты до стилистического абсурда. Инквизиторский отчет, исполненный ведьмой – да, этот документ когда-нибудь займет место в музее.

У всех за столом появилось дурное чувство разыгранной по репликам пьесы, и у Мартина в первую очередь. Никогда прежде Клавдий не преподносил им таких мастер-классов – с герцогом в роли марионетки, с заготовленными приказами в качестве либретто. Сидящие за столом на секунду уверились, что и слова Мартина написаны заранее и вызубрены наизусть, как стишок.