Ведьмин век

Світу більше не існувало. Нічого, що звик він вважати природним; стале і непохитне здійнялося дибки, над людством висіла перекинута вирва чорного смерчу, і, захоплені його жахливим тяжінням, злітали в повітря закони і прив’язаності, підвалини і звичаї, корови, уламки будівель, дерева та домовини…

Образливо вмирати здоровим.

— Я думала… коли людина… любить… вона може пробачити, — вона перепочила, — відьмі, що вона… відьма.

У ванній, праворуч од великого дзеркала — маленький акваріум. На піщаному дні — розколена амфора, кілька річкових мушель і презерватив у пакетику. Дві червоні рибки байдуже пропливали повз табличку: «У разі крайньої необхідности розбити скло молотком».

У потилицю наче цвях убито. Вбито давно, аж він зробився там майже своїм. Пустив коріння.

Їй раптом закортіло вивернути кишені — і на останні гроші купити собі право опинитися на мить господинею вокзалу. Господаркою квитка і власної долі. Бути хоча б у цьому — абсолютно нормальною.

Если тебе совсем уж все равно, с кем ты рядом... Если уж совсем все равно... То я тоже "люди". И я все равно не сплю.

Как обычно - ты никогда не замечаешь того, кто рядом. Ты преспокойно хлопаешь ушами, пока цель твоей жизни жалобно кружит рядом, пытаясь попасться тебе на глаза. У тебя множество занятий. То экзамены в лицее, то новое пришествие матки.. А потом ты спохватываешься, кричишь, зовешь... Тщетно. Ты замечаешь это только тогда, когда его уже нет..

Я хочу быть гусем, — сказала Ивга шепотом. — Гусыней … с красными лапами. Плавать… все лето. Есть траву… А потом пусть и режут. Потому как какой смысл дожидаться зимы?..

Хоть любовь-то… не трогайте. Да, кровать ваша пошлая, да, Назар меня бросил… Но любовь… любви от этого не холодно ни жарко. Она не спрашивает… Ей плевать, что мы о ней думаем; ей плевать, что нам, вот именно нам ее почему-то не досталось… Но она просто есть. И мне от этого, может быть, чуть легче…

Не спрашивай, по ком ползет муравей. Он ползет по тебе.

... Подхваченное неистовым вращением, сорвалось со своих мест все, что вот уже много лет верило в собственную незыблемость.

Он поднялся навстречу гостю, стараясь точно выдерживать пропорцию между собственным достоинством и подобающим почтением.

Трубка поднимается к уху, как пистолет к виску.

Фома скорбно склонил тяжелую, отягощенную множеством подбородков голову.

Облачив в слова свои неясные стыдные страхи, он ощутил наконец облегчение.

Дюнкина мать была моложе и жестче - а эта женщина казалась усталой и оплывшей, как догоревшая свечка.

Невыносимо, если он будет думать о ней... так как она того заслужила.