Мы только пошли в седьмой класс, но шагали в ногу со временем и имели достаточно жизненного опыта, чтобы понять: в этом мире важно не то, что есть на самом деле, гораздо важнее, как все выглядит. Во всяком случае главное — достичь чего-то, что походило бы на что-то.
Эта история, рассказанная от первого лица, обманчиво проста, нарочито недостоверна — и чем чудовищнее происходящее, тем больше доверяешь рассказчику. Семиклассник Пьер-Антон, то ли рисуясь и дурачась, то ли переживая нормальный в общем-то для этого возраста экзистенциальный кризис, уходит с уроков, залезает на дерево сливы, у которого «слишком много слишком длинных веток», и сообщает одноклассникам, что ничто не имеет смысла. С второй по двадцать четвертую главу он будет время от времени с восторгом неофита, познавшего СУТЬ, выкрикивать со своего метафизического броневичка псевдофилософские сентенции, а детишки будут лезть из кожи вон, создавая некую «кучу смысла», доказывая Пьеру-Антону, что он не прав, тем самым с присущей житейскому опыту безжалостной парадоксальностью подтверждая его слова.
Если доживете до восьмидесяти лет, тридцать из них проспите, чуть более девяти лет будете учиться и делать уроки, а потом почти четырнадцать работать. Вы уже потратили больше шести лет на детские забавы, а потом придется минимум двенадцать лет убирать, готовить еду и заниматься своими детьми, так что жить вам потом останется максимум девять лет. <…> И вам не лень потратить эти девять лет, притворяясь, будто добились успеха в бессмысленной пьесе, когда можно сразу начать наслаждаться жизнью?
Для героев все начинается как странная, но в целом будоражащая веселая игра: пожертвовать чем-то, имеющим скорее сентиментальное, чем витальное, значение, и доказать, что некий смысл зашит в артефакт, а, следовательно, существует. Но напряжение идет по восходящей, постепенно в жертву приносятся мечты, верования, моральные установки. От желания сделать больно словом до намерения достать ближнего делом не такой долгий путь — и подростки проходят его стремительно. Занятно, лидера как бы нет: ты должен положить в кучу смысла то, что велит тебе предыдущий жертвователь, а затем придумать, с чем расстанется следующий в цепочке. Круговая порока в итоге замажет всех копотью — самой натуральной, оставшейся от предсказуемо ритуального сожжения. И, с одной стороны, в такой простой истории и спойлеров быть не может, с другой, ее стоит прочитать из-за того, как она реализована, и мысленно поспорить либо согласиться.
Почему этот текст важен? Не надо обладать особой прозорливостью, чтобы рассмотреть подтексты: аллегорию взросления и упрямого отказа от существующих норм (назло мамке уши отморозить — святое ж дело), механизмы давления множества на единицу (при этом идея исходит от единицы и замыкается на нее же), дутый пузырь современного искусства — в какой-то момент я даже неуместно хохотнула, но не обошлось без некоторого ехидства, особенно в том месте, когда одна из школьниц обвиняет взрослых:
— Вы ведь нас ничему не научили. Поэтому нам пришлось искать его самим.
(нашим детям всегда будет на что пожаловаться личному психотерапевту (с)).
Словом, травля, похожая на подспудное невысказанное восхищение, задавленное менталитетом краба*, здесь встраивается в современные социальные модели куда органичнее дистопий о герметичных сообществах. Рамки, заданные автором, искусственные, и персонажи могли бы выйти за них, но не хотят. И в этом они похожи на нас. Хотя действие происходит ровно тридцать лет назад.
То, что должно было произойти, являлось необходимой жертвой в борьбе за смысл.
В аннотации упоминается «Повелитель мух» — видимо, как лежащая на поверхности привязка, но мне не менее очевидными кажутся «Заводной апельсин» Берджесса и «Чужак в чужой земле» Хайнлайна и, наверное, это самое неожиданное: «Catch-22» (уловка, она же поправка) и не только из-за эпизода с деревом и Йоссаряном, имитирующим безумие, и отчасти — «Высотка» Балларда. Впрочем, все они по-разному рассказывают примерно об одном и том же: старое доброе ультранасилие (тм), замкнутые друг на друга раздвигание границ и дегуманизация, поиски смыслов за счет отказа от верования предыдущих поколений и конструирование новых культов. Нельзя не добавить размышления о потребительстве и потреблении, разговор об искусстве как симулякре, а не отражении действительности, ксенофобии как официально декларированной национальной идее и одновременно выражении подспудного страха перед инаковостью. Словом, на крошечную повесть (читается за пару часов максимум), составленную из простых, но крепких конструкций, приходится масса вопросов и идей. И мне немного жаль, что я не успеваю на обсуждение «Ничто» с подростками из Кота Бродского. Думается, они увидят в тексте много того, что я в шорах моего 40+ жизненного опыта уже не в силах различить.
*Менталитет краба — понятие из Теории побега из ведра: когда верхний краб добирается до бортика, менее преуспевшие соплеменники стаскивают его вниз — погибать так вместе.
8 понравилось
