Да здравствует фикус!

Слегка улыбаясь друг другу, интеллектуалы прошли в библиотеку, невежество туда же.

В многообразии людских пород только художник позволяет себе заявить, что он "не может" работать.

Работа подходящая, спокойная, без всяких амбиций, стараний и надежд. А что на десять шиллингов поменьше – так зато на десять шагов ближе к канаве. То, что надо.

Господи, что за месиво! Этот текст – написано, зачеркнуто, сверху надписано и снова вычеркнуто – словно тело обреченного бедняги, по двадцать раз искромсанное скальпелем.

Их, неудачников, уверовавших в кодекс денег, губит сознание непристойности нищеты.

От него так и веяло тоской, беспокойством, неудачей.

И два сгорбленных существа, как два жука в своих долгополых отрепьях, поползли прочь.

Когда впервые записал, было нормально, теперь царапало оттенком неприятной развязности.

Спать еще вроде рановато, во всяком случае, пока не тянет.

Ночь за ночью все то же – неуютное жилье, кровать без женщины, пыль, сигаретный пепел и листья фикуса. А вот-вот тридцать стукнет. Сознательно кладя себя на плаху, Гордон вытащил расползавшийся ворох черновиков и устремил на них взор, как скорбный философ на череп, символ бренности.