Cemile

Как насмешки, так и полное равнодушие Джамили ни разу не вывело из себя Данияра. Он словно бы дал клятву - сносить все.

Если человек ничем не проявляет себя, то о нем постепенно забывают.

Почему он ночует один у реки? Что он находит в этом? Странный человек, не от мира сего.

Вдоволь познал сиротскую долю.

Данияр был коренным нашим земляком.
В детстве он остался сиротой, года три мыкался по дворам, а потом подался к казахам.
Так и позабыли о нем.

- Тоскуй, но виду не показывай, в себе таи!

Джамиля смотрела на закат с таким тихим восторгом.

Мы с ней были самыми задушевными друзьями и ничего не таили друг от друга.

Я встревал в разговор, пытался высмеять ее ухажеров.

Я ревновал ее, как ревнуют младшие братья своих сестер.

Только счастье - оно живет у того, кто честь и совесть свою бережет.

Обе свекрови успокаивали себя тем, что со временем Джамиля остепенится.

Джамиля с детства гоняла с отцом табуны, - она у него была одна, и за дочь и за сына, - но в характере у нее проявлялись какие-то мужские черты, что-то резкое, а порой даже грубоватое. Работала напористо, с мужской хваткой. С соседками ладить умела, но, если ее понапрасну задевали, никому не уступала в ругани.

Шел третий год войны. На далеких фронтах бились наши отцы и братья, а мы работали в колхозе. Тяжелый повседневный крестьянский труд лег на наши неокрепшие плечи.

Он так глядел на нее каждый раз, словно видел впервые,

Конечно, когда живы отец с матерью, когда здравствуют в аиле аксакалы и близкие родственники, называть жену первой, а тем более писать письма на ее имя просто неудобно, даже неприлично.

...такие вот тихони - что протухшие яйца: снаружи чисто да гладко, а внутри - нос заткни.

Она приуныла, осунулась и, как я теперь понимаю, никак не могла примириться с тем, что жизнь иной раз так круто ломает старые устои. Если могучее дерево выворотит буря, оно уже не поднимется.

Или только у тебя одной муж в солдатах? Не ты одна в беде — горе народное, с народом и терпи.

И, кажется, все – и те, что шли следом по трапу, и те, что стояли внизу, – поняли: не бросит он мешок, если только сам не свалится вместе с ним. Наступила мертвая тишина. За стеной, снаружи, отрывисто свистнул паровоз.