Улица светлячков

Жизнь, она не про то, чтобы печь печеньки, драить полы и детей рожать. Она про то, чтобы быть свободной. Делать что хочешь. Быть кем хочешь, хоть сраным президентом США, если приспичит.

Как может человек быть настоящим, если боится запачкаться?

Любовь. Вот что останется с нами навеки.

Они с Кейт ужасно разные — будто составлены из одних контрастов, совсем как залитое лунным светом поле перед домом, — и все же с ней так просто.

одиночество- самый ужасный вид нищеты

Проведя вместе много часов, они сильно сблизились, но друзьями все же не стали. Очень по-ньюйоркски.

По правде говоря, это ее по-настоящему беспокоило. Она годами училась вообще ничего не чувствовать, а тут вдруг от нее ждут одновременно сострадания и объективности. Эмоциональной чуткости и профессионализма.

Она столько раз читала «Властелина колец», что многие сцены помнила почти наизусть.
И уже одно это не слишком способствовало повышению социального статуса.

Талли нахмурилась, чувствуя, как в животе оседает прежде незнакомый ей стыд. Она-то думала, что платье красивое и смотрится на ней так славно. И стать хотела балериной, а вовсе не президентом.

Усилия вымотали ее. А вера – сломала.

Смеясь, она повернулась к Кейт. Эти слова, эти воспоминания на одно прекрасное мгновение отодвинули реальность.
– Как ты вообще со мной дружила?
Кейт улыбнулась в ответ:
– А как я могла с тобой не дружить?

– Не надо поминать прошлое, ладно?
– Значит, будем думать о будущем, – сказала Талли, и эти слова, холодные и острые, точно металлическая стружка, укололи язык.
– Нет, – возразила Кейт, – у нас осталось только настоящее.

– Прости меня, Кейти, – прошептала она, и собственные слова показались ей такими ничтожными. Всю жизнь она держала эти жалкие два слова при себе, прятала в сердце, точно развалилась бы на части, выпустив их наружу. Мать заставила ее усвоить немало уроков, но почему именно за этот, самый губительный, она уцепилась обеими руками?

Она понятия не имела, что сказать этой женщине, с которой они делили одно на двоих прошлое, но существовали в двух разных настоящих.

В каждой из этих элегантно упакованных коробок лежит пустышка – ни одной вещи, адресованной лично ей.

Талли настолько польстил финал этой речи, что она едва не забыла ее начало. Пришлось силой вернуть себя на правильный курс.

– Ты, видно, забыла, сколько раз требовала не соваться в твою жизнь и хлопала дверью у меня перед носом.
Воспоминания об этом с годами потускнели, но не стерлись окончательно.
– Прости, мам.
После паузы мама сказала:
– Тридцать лет.
– Что тридцать лет?
– Придется подождать, прежде чем и твоя дочь перед тобой извинится.