Цитаты из книги Обделённые. За день до Революции

Время нельзя потратить зря, ибо даже боль и страдания не бывают напрасными.

С ума-то людей сводят как раз попытки жить вне реальности. Реальность ужасна. Она может убить человека. Со временем и убьет непременно. Реальность - это боль. Но с ума людей сводит ложь, бегство от реальности.

«Письма из тюрьмы» — так они теперь называются; эта книга переиздавалась более десяти раз. Чушь! Ее и до сих пор уверяют, что письма эти «исполнены духовной силы» — что, на самом деле, свидетельствует о том, что она без зазрения совести лгала себе самой, когда их писала, лишь бы не пасть духом!

Мы боимся мнения соседа сильнее, чем уважаем свою собственную свободу выбора.

Я пишу камерную музыку. Знаешь… Одну вещь, по-моему, можно было бы назвать «принцип одновременности»!.. Пять инструментов играют каждый независимую циклическую тему; и  никакой мелодической каузальности! Весь последующий процесс полностью состоит из отдельных партий каждого инструмента. В целом получается очень здорово и даже гармонично. Но они эту музыку не слышат. Не хотят услышать. Не могут!

All right. I agree that it’s probably wise to fear Urras. But why hate? Hate’s not functional

Примерно в двадцать лет наступает момент, когда приходится выбирать, быть ли таким, как все, или всю жизнь ставить свои странности себе в заслугу.

Природа всякой новой идеи такова, что ею необходимо сперва поделиться: описать её кому-то, обговорить вслух только потом попытаться воплотить в жизнь. Идеи, как трава, требуют света и, подобно народам, расцветают за счёт смешения кровей.

Нам с тобой стыдно было когда-нибудь сказать, что мы отказываемся от назначения, что у нас есть свои планы и жизнь! У нас ведь общественное сознание полностью доминирует над сознанием индивида, а не пребывает с ним в равновесии. Мы не сотрудничаем – мы подчиняемся. Мы боимся стать изгоями, боимся, что нас назовут ленивыми, никчемными эгоистами. Мы боимся мнения своего соседа больше, чем уважаем собственную свободу.

Мы давно переросли тот уровень варварства, при котором войны развязываются в самом сердце высокоразвитой цивилизации! Равновесие сил лучше всего поддерживать политическими акциями, в том числе и военными, – но на чужой территории, в какой-нибудь отсталой стране.

Было легко делиться тем, чего достаточно, пусть даже не совсем достаточно, но все же хватает, чтобы как-то продержаться. А когда хватать перестанет? Тогда вступит в действие сила, уверенность в том, что ты, возможно, прав, раз ты сильнее других, и воцарится непременная составляющая власти – насилие, и расцветет самый верный союзник власти – умение отводить глаза при виде чужого горя…

Я ни разу до того не видел, чтобы кого-то порицали публично. Для этого все кому не лень являются на собрание твоего синдиката и поносят тебя. Должно быть, когда-то именно так в нашем обществе снимали с поста какого-нибудь зарвавшегося мастера, решившего, что он теперь большой начальник. Теперь же у нас используют общественное порицание для того, чтобы сообщить человеку, что ему пора перестать мыслить самостоятельно.

А я говорю именно о духовных страданиях. О том, как люди видят, что бессмысленно пропадает их талант, их труд, их жизнь. О том, как умные подчиняются глупцам. О силе и мужестве задушенных завистью, жаждой власти, боязнью перемен. Перемены – это свобода, перемены – это жизнь.

<...> его власть покоится на врожденной человеческой трусости, свойственной среднему обывателю. Мнение толпы! Общественное мнение! Вот та структура власти, частью которой он является, и он прекрасно знает, как ею пользоваться.

Он полагал, что если человека лишить основного побудительного мотива – собственной инициативы, желания созидать – и заменить его внешней мотивацией и принуждением, то человек этот станет работать лениво и равнодушно.

No one was to blame. That was the worst of it. Takver was needed, needed to work against hunger — hers, his, Sadik’s hunger. Society was not against them. It was for them; with them; it was them. But he had given up his book, and his love, and his child. How much can a man be asked to give up?

They knew that their anarchism was the product of a very high civilization, of a complex diversified culture, of a stable economy and a highly industrialized technology that could maintain high production and rapid transportation of goods.