Поцелуй у ног богини

Всегда стремись к луне, даже если ты ее упустишь, то окажешься среди звезд.

Невидимыми нитками сшиты кварталы города.

Насмешливое лето обещало прийти через год.

В любой момент красота могла стать разменной монетой в сделке судьбы.

Люди хотели быть записанными и рассказанными.

Они быстро сообразили, что разгадывать бессмысленно, что слова исчезают в плотном воздухе, не разгаданные.

... в мире вечерних кухонь, гудения тесной жизни светилась влюбленность Марии и Амира.

Только серое небо будет лежать неподвижное над серым асфальтом, день за днем убивая жизнь...

Если бы люди знали заранее, какие чудеса их ждут впереди, стали бы он так неистово цепляться за бездыханное прошлое?

Она замечала и другое: в месиве людей всё напоено смирением. «Ничего нельзя сделать, – говорит гигантское сознание, – так успокойся, просто подожди, твой плод созреет и сам упадёт в руки».

Все мы шагнули не туда. Мы сделали что-то случайное и радостное, но неверное, как поцелуй у ног богини.

Рухнул тайский бат, люди с разных концов земли забирали из региона свои капиталы. Денежный шторм пронесся по Азии, направляясь дальше в мир. Пока жили в Асансоле, деньги Марии на обратный билет обесценились. Теперь их хватало только на рикшу до аэропорта. Просить родных, значило унизить себя и Амира.

Старуха медленно припивала вечерний чай и продолжала:

– А здесь, в городах, скитаются конджоката –безголовые призраки тех, кто погиб под бешеными поездами. Ах, как они же ищут свои пропавшие головы, как ищут, да нигде не могут найти. Головы-то давно укатились! Вот ты, – она тыкала пальцем в Амира, – шатаешься до поздней ночи по Бомбею, а ведь они могут превратить тебя в своего раба и заставить искать голову по всем станциям.

Её придавило к тёмно-коричневым телам в синтетических сари. Запах пота, шампуня, крови, духов, зелени с рынка смешался в раскалённом вагоне. Поезд повёз этот суп, закачал его над крышами, мимо тысяч оконных дыр, похожих на маленькие бездны.

Город журчащих катакомб,

Жужжания фильмов 80-х,

Пены мыльных опер,

Муссона мелодрам.

Ночью ты смотришь в дома, брат, своим сухим бенгальским глазом, круглым глазом Рабиндраната Тагора.

...истекают потом в набитых вагонах, шевелятся в них, словно насекомые. Многие ничего не чувствуют, укачанные рутиной. По вечерам они выдыхают с балконов сигаретный дым, пытаются что-то вспомнить, но не знают даже, с чего начать

Жалкую полосу суши между пустырём и заливом Малед-крик залило мутной кровью молодой ночи.

Плита медленно гасла, так и не разгоревшись. Они забирались на сырые доски, укрывались влажной простынёй. Во всём – в ткани, досках, фанере – обитали микроскопические организмы. По ночам к лачугам подходили мангры, скреблись в стены и хохотали над страхами людей.

Я отец и я мать. Я кишу существами, я чешусь, покрываюсь чёрным грибком. Моя плоть перекроена, а куски скреплены кое-как. Однажды я окажусь под водой, тогда миллионы сирот пойдут на дно вместе с моей тушей.

Каждый день я наполняюсь ими, моими сиротками. Они ищут утешения, алчут, жаждут, сходят с ума. Тысячи поездов врываются в моё воспалённое чрево. Я принимаю всех – живите, стелите жалкие картонки на тёплой спине, забирайтесь к небесам, если сумеете.