Территория

Гурин мчался по склону, выписывая плавные кривые. В вихре взметенного снега он набрал скорость и, изящно сломившись в бедре, замер в метре от палатки. Яркая рубашка поверх свитера, темные очки – парень с рекламы.

Семен Копков быстро изложил суть рекогносцировки, но, перейдя к месторождению киновари, стал заикаться и даже рассказал, как выглядит месторождение в вечернем августовском освещении.
– Ближе к делу, – сказал кто-то из приближенных Робыкина. Копков остановился и долго смотрел на сказавшего.
– Я в-вам разве ан-не-к-кдоты рассказываю? – спросил он.

– Есть будешь? – спросил Седой. – Я тут банку фарша, банку рассольника и банку тушенки перемешал. Ничего получилось.

Баклаков ощущал течение жизни. Жизнь текла медленно, плавно и грозно, как большая река. Глубина этой реки, устье ее, отмели, скрытые под гладкой поверхностью водовороты никому не известны.

– Все знаю. Все подпишу. Если объяснишь один факт.
– Объясню, – смиренно пообещал Баклаков.
– Маршрут, я слышал, у тебя героический. А кадры, как я понимаю, ни к черту. Непригодные кадры.
– Почему, Володя?
– Настоящие кадры, – наставительно произнес Голубенчик, – должны были сами закрутить мозги кладовщику, сами все получить. А они? Начальника! Партии! Гоняют с бумажками! Стыд!

…яйцевидные сопки – «горы без выпендривания», как их называли.

С внезапной и острой жалостью Баклаков смотрел на Люду Голливуд. На стильную юбку вокруг стройных ног, на очень белую, почти прозрачную кожу, на морщинки вокруг глаз, на склоненную над грязными тарелками голову и медную тяжелую прядь, выбившуюся из безукоризненной прически. Он понял, что положение поселковой красавицы номер один вовсе не составило ее счастья. И сама Люда отлично все это знает и понимает.

Калдинь умел вести себя незаметно. Его немногословные замечания на защите отчетов всегда были дельны и доброжелательны.

– Как начальник ты не подарочек. Нет у тебя такта и руководящего ума тоже не видно.

– Никак все-таки не пойму, кто ты есть.
– Единичный философ, – серьезно ответил Гурин.