Цитаты из книги Манолито-очкарик

— Деда, я не знаю, зачем я это сделал. Не знаю, зачем разрисовал фломастерами подъезд.

А дедушка сказал, что люди не всегда знают, зачем они делают какие-то вещи. Дедушка сказал, с тех пор, как на свете появились фломастеры, разные мальчики то и дело разрисовывают ими стены, а зачем, никто из них не знает.

— А когда фломастеров не было?

Дедушка сказал, что тогда разрисовывали стены карандашами, а до этого красками, а до этого всем, что под руку попадется. Я долго думал, а потом сказал:

— Может, того парня, который нарисовал всяких зверей в пещере Альтамиры, тоже за это ругали.

— Может, и так.

— Представляешь, — я так разволновался, что даже сел в кровати, — а теперь люди деньги платят, чтобы посмотреть.

— Видишь, как оно бывает.

Тут вернулась мама. Она у нас не работает в ЦРУ только потому, что в ЦРУ про нее пока еще не прознали, а так моя мама в сто раз круче Джеймса Бонда и всех его врагов вместе взятых. Она как вошла в квартиру, у нее под ногами хрустнуло, глянула на столик — и сразу поняла, что это разбилась ее ваза. Глянула на диван — и поняла, что там топтался Придурок в своих ортопедических ботинках, учуяла запах папиной пены для бритья — и поняла, что Придурок ее всю истратил. Глянула на дедушку — и поняла, что у него уже голова кругом идет. А потом глянула на меня, увидела, как я втягиваю шею, и поняла, что я только и жду, когда мне ее намылят по первое число.

Дедушка ни за что не хотел праздновать свой день рождения. Он сказал, нет, нет, нет, и еще раз нет. Мама его уговаривала:

— Папа, не каждый же день тебе исполняется восемьдесят лет!

— Слава тебе, господи! Еще не хватало, чтобы такие пакости приключались каждый божий день.

— Ну пожалуйста, дедушка! Мы все приготовим, ты позовешь друзей, купим такую прикольную штуку, которую набивают конфетами, а потом все по ней стучат палками... — воображение у меня разыгралось.

— Ага, а внутрь напихаем таблеток от склероза, таблеток от недержания, таблеток от давления... — дедушка явно был настроен пессимистически. Если я соберу друзей, это будет похоже на дом престарелых. Тоже мне удовольствие! Кругом одни деды, у всех вставные челюсти, мозоли... Нет уж, увольте.

Моя мама и мамы всех остальных тридцати обормотов всю неделю мастерили костюмы из кальки. Мама все время ворчала, что нашей училке только бы вогнать ее в траты да загрузить какой-нибудь работой, можно подумать, ей делать нечего. А еще мама сказала, что купила мне костюм Человека-паука в расчете, что я его проношу до самой армии, а там уж мне выдадут карнавальный костюм солдата. И что кто же его знает, как делается этот самый костюм голубя мира, и вообще, по ней, так мир во всем мире — это тихий такой пляжик где-нибудь в Бенидорме, и чтобы тебе ни детей, ни училок, вот будет тишь да благодать.

Я сразу же забился подальше в угол и стал присматриваться, что там делает дедушка. Он сидел себе, как ни в чем не бывало, и макал позавчерашний пончик в кружку с молоком.

Он вообще любит все черствое, хлеб там или булочки всякие, он их размачивает в молоке с сахаром и ест. У него это называется «отменный супешник». Вдруг мне показалось, что мой бедный дедуля и правда какой-то странный: разве это нормально, что он всегда выбирает булочку почерствее, позавчерашний хлеб и все время выискивает в холодильнике, не завалялось ли чего со вчерашнего дня. Мама всегда говорит: «Мы ничего из еды не выбрасываем, у нас дед все подчищает. Ему бы на мусорном заводе работать».