The book thief

Свинух, — рассмеялась она и, вскидывая руку, совершенно четко поняла, что в тот же миг Руди назвал ее свинюхой. Мне думается, это уже любовь — какая только возможна в одиннадцать лет.

ЖИЛ-БЫЛ один странный человечек. Он решил, что в его жизни важны будут три вещи:

• Он будет укладывать волосы не как все, а в другую сторону.
• Он сделает себе маленькие странные усики.
• Однажды он будет править миром.

"Коммунист".
Пансионы, набитые людьми, комнаты, полные вопросов. И это слово. Это странное слово всегда было где-то поблизости, стояло в углу, глядело из сумрака. Носило пиджаки, мундиры.

«Кажется, будто человек смотрит прямо на тебя, а он смотрит куда-то мимо или просто замечтался.»

Убиться легче, как люди гибнут.

Толпа занималась тем, чем занимается толпа.

Не-покидание — проявление доверия и любви, часто распознаваемое детьми.

Он висел на балке в прачечной рядом с лавкой фрау Диллер. Еще один человеческий маятник. Еще одни остановленный часы.

«Ай, да ладно тебе, Лизель, кончай. Что плохого может случиться, кроме того, что всех расплющит или зажарит, или что там еще делают бомбы?»

«В некоторых ситуациях берешь то, что есть. Чахлый свет — лучше, чем никакого,»

А где утешение для Руди? Где тот, кто хоть как-то возместит украденную жизнь? Кто утешит его в тот миг, когда коврик жизни выдернули у него из-под спящих ног?

Xорошей воришке нужно много разных качеств.
Неприметность. Дерзость. Проворство.
Но гораздо важнее каждого — одно последнее требование.
Везение.

Вот что я понял про немцев: похоже, они без ума от свиней.

Дела в отцовской мастерской шли в последнее время неважно (Угрозу еврейских конкурентов устранили, но вместе с нею - и еврейских клиентов)

Один из них был книжным вором. Другой воровал небо.

Свеча его волос подпалила постель, и я забрал и его, и Беттину, пока их души еще были под одеялом. По крайней мере, они умерли быстро и холодно им не было. Паренек из самолета, вспомнил я. С плюшевым мишкой. А где утешение для Руди? Где тот, кто хоть как-то возместит украденную жизнь? Кто утешит его в тот миг, когда коврик жизни выдернули у него из-под спящих ног?
Никого.
Там только я.

Эрнст Фогель, по словам Розы, помимо пьянства и дорогостоящего распутства, постоянно чесал в обсиженных гнидами волосах, лизал пальцы и только потом подавал деньги

“Я ни за что не стану стрелять из ружья, — постановил он. — Мне это не понадобится.
Но безрассудным он не был, отнюдь. Следует отдать ему должное хотя бы в этом. Он вовсе не был глупым. Для начала наступления он замыслил посеять слова в своей стране всюду, где только можно.
Он сажал их день и ночь, ухаживал за ними.
Смотрел, как они растут — и вот однажды густые леса слов зашумели по всей Германии… Она стала страной выращенных мыслей.”