На кухне мисс Элизы

Как глупо устроен мир — женщина не должна признавать, что получает удовольствие от еды. Накрывать на стол — пожалуйста. Но при этом ничего не чувствовать. Она должна есть — хотя бы для того, чтобы жить, но не выказывать при этом никакого удовольствия. Для нас, слабого пола, пища должна играть чисто функциональную роль.

Написание стихов сродни приготовлению пищи - ты чувствуешь, что по-настоящему живёшь, полностью отдаёшься своему делу и забываешь обо всем на свете. Это в равной степени относится к приготовлению блюд и написанию рецептов, когда нужно подобрать самые точные, верные слова.

Жизнь не всегда похожа на рождественскую открытку.

Приготовление пищи — своего рода театр, и мы сейчас выступаем на сцене.

Готовить и есть — не стыдно. На самом деле это два самых больших удовольствия в жизни.

Как глупо устроен мир — женщина не должна признавать, что получает удовольствие от еды. Накрывать на стол — пожалуйста. Но при этом ничего не чувствовать. Она должна есть — хотя бы для того, чтобы жить, но не выказывать при этом никакого удовольствия. Для нас, слабого пола, пища должна играть чисто функциональную роль.

Мир вокруг меня исчезает. Зрение, нос, обоняние, вкус подчиняются великому таинству, и я думаю только о том, как приятно снимать цедру с лимона, растворяясь в его острой, яркой мелодии.

На кухне между людьми возникает особое родство, она больше располагает к дружбе и любви, чем любой другой уголок в доме.

Я спрашиваю у прохожих, где здесь пекарня. В ответ — лишь пустые, недоуменные взгляды. Хлеб — основа основ, а в этих хибарах даже печки нет. Как они пекут хлеб?

Быть может, моя жизнь не будет безрадостной и убогой. Быть может, создание рецептов будет питать и поддерживать меня, подобно поэзии. Быть может, я стану чем-то большим, чем старая дева.

Рецепт может быть столь же прекрасным, как стихотворение. Полезным и красивым. Это необязательно тяжеловесный набор сухих указаний. «Возьмите нежную, светлую печень… вымочите ее на ночь в хорошем уксусе с мелко нарезанным луком и ароматными травами… обжарьте на сильном огне»…

Нахлынувшие на меня чувства почему-то представляются в виде рецепта: фунт свежего отчаяния, три чашки крепкого разочарования, пять унций угрызений совести, хорошенько посыпать тонко нарезанным сожалением и добавить щепотку жалости к себе.

А какая это радость — сочинять рецепты, которые поют! Я вновь улыбаюсь, подумав, не начать ли писать стихи о приготовлении пищи, о еде. Нет, это бесполезно. Мистер Лонгман рассмеется мне в лицо. Так и слышу, как он заявляет: «Нет, нет и еще раз нет… Стихи — вместилище нежных чувств… На кухне нет места нежным чувствам, мисс Актон…»

В тишине кухни мысли текут легко и свободно. Разбивая яйца, я невольно сравниваю процесс приготовления блюда с написанием стихов. Фрукты и овощи, приправы, специи, яйца, сливки — мои слова, и я должна соединить их таким образом, чтобы из них получилось приятное на вкус блюдо. Точно как стихотворение, которое находит путь к сердцу читателя, очаровывает и трогает его.

Я пью лимонад, который вновь переносит меня из мрачного серого сна в цветущий, благоухающий мир, и успокаиваюсь.

Я невольно перевожу взгляд на полку, где стояли когда-то мамины книги. И в этот момент понимаю, до чего я одинока. Меня охватывает странное чувство потерянности. Как будто я стою на самом краю Земли. Одна-одинешенька.

— Ах, Элиза! Со старыми девами обращаются не лучше, чем с куском грязи. Ты ведь хочешь быть достойной, уважаемой женщиной? Возможно, у полковника Мартина есть сын, не страдающий подагрой.

Ведь настоящей поэзии не нужна публика, правда?

Я теперь вижу поэзию в самых неподходящих вещах: от твердого мускатного ореха до испачканного землёй корешка петрушки, и задумываюсь, можно ли написать кулинарную книгу, не менее искреннюю и красивую, чем стихи. Почему книга с рецептами не может быть красивой?

Хорошо, что у вас столько книг. Дети должны расти в доме, где много книг.